paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Записные книжки Варлама Шаламова (1954 - 1979)

Записные книжки – атрибут оптимиста; того, кто надеется воспользоваться нечаянно найденными формулами или остроумными выписками. Человек, приводящий в порядок архив, собирающий в одном месте листочки с заметками и цитатами, определённо смотрит в будущее: в этом смысле, записная книжка похожа на пуповину, соединяющую тебя с собственным прошлым. С тем, что забыть нельзя или же нежелательно.

Внешне записные книжки Шаламова похожи на Чеховские: та же самая краткость отдельных, не пересекающихся между собой, абзацев и периодов; преждевременных находок, которые, затем, можно красиво вплести в очередной текст и тем его украсить.

Их тут больше трёх десятков, с 1954-го по 1979-ый, плюс подборка записей разговоров с Солженицыным, которого Шаламов яростно презирает как дельца. То, что некоторые тетради совсем коротки наводит на размышления. Начинаешь «изучать вопрос» и понимаешь, что все они – плоды трудов сторонних и более поздних – собрание заметок Варлама Тихоновича из рабочих тетрадей, главное содержание которых – стихи и их варианты. Компиляция.

Дело, стало быть, не в оптимизме, но в полноте переживания писательского момента, когда тетради эти оказываются квинтэссенцией и средостеньем всей жизни человека, у которого нет и ничего не может быть, кроме его ежедневной писанины. Да и та, следствием многолетней психологической травмы тюрем и лагерей, возникает со скоростью бегства от окружающей действительности в мир практически идеальный.

Краткость (большинство записей укладывает в твит) - сестра не только таланта, но и множества попутных обстоятельств: одного агрегатного состояния с сочинением стихов. И, разумеется, беглостью проявления внутреннего на бумаге, схожей с мазком кисти или осторожным шагом грациозного пугливого зверя.

С оптимизмом у Шаламова - полный швах: в этих своих окраинных записях он неоднократно признаётся в нулевом воспитательном (и каком угодно) потенциале самого важного, что есть в мире – русской литературы (которая, своим "светлым" пафосом и привела, по его мнению, к ГУЛАГу или, как минимум, предшествовала ему) вообще и поэзии в частности.



Сканы сайта Шаламова
«Сканы сайта Шаламова» на Яндекс.Фотках

Что не мешает Варламу Тихоновичу блаженно (но, при этом, замечательно точно) медитировать над любимыми именами и жанрами. В этих заметках почти всё просится в цитирование и на эпиграфы – как суждения о классиках (особенно много о Достоевском, Чехове и Толстом), так и «современниках».

Особенно интересно о Есенине и Маяковском, ну, а больше всего, и это вполне предсказуемо, о Пастернаке, в постоянном диалоге с которым Шаламов оставался до смерти.

И, несмотря на то, что большую часть своей «творческой жизни» Шаламов провёл «под пятой» Пастернака, отдав многолетнее должное подражаниям, именно Борис Леонидович виделся ему ментальным двойником, не выдержавшим, правда, испытания советской властью.

Шаламов мог поставить себе в заслугу (и ставил) то, что не сломался, несмотря ни на что. Тогда как Пастернак "обратной перспективой" своей эволюции зафиксировал как такой слом происходит у людей гораздо более упакованных и благополучных: пастернаковская тяга к упрощенчеству поздних стихов видится Шаламову предательством.

Самыми безусловными и проникновенными в этой подборке оказываются мысли о поэтах и стихах, переживаемые с какой-то небывалой полнотой и религиозным трепетом (сам Шаламов в бога не верил – что, кстати, сильно изумляло Солженицына, коньюнктуры ради, предлагавшего вставить в «Колымские рассказы» фигуру верующего арестанта или священника).

В этом смысле прямым наследником Шаламова оказывается, ну, например, Александр Кушнер, чьи эссе о поэзии, хотя и более водянистые, подают пример такой же точно постоянной «жизни в слове», то ли заменяющей обычную жизнь, то ли подменяющей её.

Другие постоянные сюжеты этих записей – писательские нравы и обличения «прогрессивной общественности», как официозной (Твардовский, Полевой), так и диссидентствующей (Надежда Яковлевна). Зона приучила Шаламова быть одиночкой, в записях он неоднократно повторяет тезис о том, что одиночество – лучшее состояние, достойное человека, а лучший коллектив не может состоять больше чем из двух человек.

Другая сторона записок – попутная этнография человека, так и не утратившего осторожного любопытства к миру: записки в поезде по дороге в Коктебель. Больничные нравы, столь напоминающие ему тюремные. Или неожиданно плотный и обширный блок блатной лексики, выкликанный, возможно, для работы над «Очерками преступного мира».

Ссылка, лагерь и поселение присутствуют в тетрадях постоянно, однако, по «динамике упоминаний» весьма сложно судить о том, что же, на самом деле, происходило во глубине шаламовских недр.

Шло ли постепенное освобождение от перманентного стресса и наваждения, заставляющих восприятие как бы замереть и окуклиться в определённом состоянии...

И тогда можно сказать, что, выздоравливая, Варлам Тихонович начинает «вспоминать», точнее «записывать» (память-то у него, если верить заметкам, была идеальной) что-то из "непонятной" жизни (несколько раз он повторяет, что даже войну можно понять, но только не лагерь).

Или же это так влияло общее состояние страны, движущейся к большей открытости и как бы демократии, разрешая в конце жизни открыться чуть сильнее, чем сразу же после освобождения (записи 50-х и 60-х годов содержат, в основном, размышления о прочитанном, то есть, разрешённом и доступном).

Ну, или же организм, разрушенный мукой и страхами, надорвавшийся от непосильной работы и чудовищных условий (бытовых, погодных, общественно-политических) уже не мог более цензурировать «пласты глубинного залегания», тем более, выговоренные в очерках и рассказах.

Единственное, что нам сегодня доступно в полной мере, так это ощущение надмирности и отчужденности его от эпохи: подобно найденному в вечной мерзлоте и оживлённому мамонту, Шаламов никогда уже окончательно не был с теми, кто его окружал «на гражданке»: какие-то нервные окончания (а не только слух, коего полностью лишился) перестали работать бесповоротно.

Мимоходом упоминая актуальные реалии (редакционная жизнь «Юности» и «Нового мира», крысятничество Солженицына или первый посмертный вечер Мандельштама, о котором чуть позже Шаламов напишет отдельный очерк), Варлам Тихонович пишет так, как будто он уже давным-давно умер (не зря в его стихах много сравнений себя с «покойником»).

Собственно, все его записи – сны покойника и есть: видения и грёзы немого, слепого и окончательно обездвиженного тела, лишённые привязки к какой бы то ни было конкретной исторической эпохе.
Поэтому встречаясь в записях 1971-го с упоминанием компьютера, не очень-то удивляешься. Не так, как мог бы.

Формулы Шаламова оказываются вневременными и, в том числе и поэтому, интересными (и ничуть не устаревшими) даже сегодня.

Точнее так: в том числе и сегодня.


Locations of visitors to this page




Выписки из записных книжек Шаламова: http://paslen.livejournal.com/1795207.html
"Колымские тетради" стихов: http://paslen.livejournal.com/1793815.html
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments