paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Письма Пушкина 1815 - 1830

Впечатление от писем Пушкина способно скрыть лакуну, связанную с желанием переживания прямой речи. На чём и зиждется эффект интервью: мы привыкли, что важные для нас люди часто высказываются по острым вопросам напрямую, вне своих «официальных» произведений.

И хотя интервью - часть внешнего образа и внутренней стратегии (жизненной, творческой), жанр этот позволяет услышать человека с дистанцией, минимальной из всех возможных. Так как важней всего здесь спонтанность и сиюминутность, внезапно перерастающая саму себя и начинающая подходить к любой ситуации. Даже двести лет спустя.

Письма Пушкина – пример чистой речи, незамутнённой дальнейшими «прихорашиваниями»; той самой простоты разговорной речи, которой он требовал от литературы. Причём, не только от поэзии, но и от прозы, романов, толком и не получающихся без «болтовни».

Желание естественности и стремление к ней, как раз и позволяет выйти за рамки времени: живые человеческие реакции мало меняются век от века; чередуются поводы, но базовый набор эмоций, слава богу, неизменен.

Тем более, если чувствует и пишет Пушкин – «наше всё», обладающее удивительной скоростью мышления; и письма, кстати, много раз выказывают пример такой мгновенной «обратной связи»: Пушкин неоднократно описывает в них реакцию своих собеседников на только что написанное, продолжая общение с учётом этой "новой информации".

Чаще всего, разумеется, реакцию друзей, которых он неплохо знает. Или же желанных женщин, ради которых поле письма превращается в одно сплошное чувствилище; и тогда Пушкин переходит на французский, а тексты перевода, публикуемые рядом с иноязычным оригиналом, даются в сноске петитом.

Из-за чего начинает казаться, что автор торопится, гонит волну, покрывая бумагу мелким бисером рукописного пота.

Такие письма, кстати, труднее читать. И оттого, что шрифт мелок, и потому что грамматика другая, а, значит, ритм и особенности лексики… хотя главная сложность здесь в том, что эти послания проглатываются не построчечно, но сразу же целыми абзацами, настолько пушкинская мысль, «преданная мгновенью», пришпоренная огнём желанья стремительна и летуча (легка, воздушна).



Книги олимпийского времени
«Книги олимпийского времени» на Яндекс.Фотках
Первый том начинается с юношеских писем времён лицея (ноябрь 1815), а заканчивается перед самой женитьбой Пушкина (декабрь 1830-го года), как бы разделяющей жизнь поэта на две неравные части одного увлекательного биографического романа.

В отличие от большинства других любителей эпистолярия (Пушкин, впрочем, не из их числа: «Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей – а перо так глупо, так медленно – письмо не может заменить разговора…» Н. И. Кривцову в августе 1818; «Кажется, что судьбою определены мне только два рода писем – обещательные и извинительные; первые – в начале годовой переписки, а последние при последнем её издыхании», В.Л. Пушкину, 28.12.1816) Александр Сергеевич пишет письма не из путешествий, но, в основном, из ссылок.

Кишинёв. Одесса. Михайловское. Тригорское. Из не слишком комфортного (по разным причинам) уединения, людям, о которых он думает гораздо больше, чем они о нём.

Сосланный за пару атеистических фривольных строк, впрочем, весьма невинных (предположительно Кюхельбекеру) совсем молодым человеком, Пушкин почти всегда, если только письмо не было передано адресату с нарочным, учитывает сторонних читателей, порой, посвящая шпионов в «правильные» мысли в «нужном» направлении.

Это, впрочем, не мешает многомудрому АС, но делает его эпистолярные сочинения ещё более объёмными, многоэтажными: Пушкин не был против распространения своих писем в узком дружеском кругу, постоянно предлагал показывать свои формулировки близким адресата (ценил однажды найденное, не хотел повторяться, экономил усилия), сочиняя их в традиции XVII – XVIII веков, предполагавших публичные чтения особенно выдающихся образцов.

(Вот отчего, время от времени, возникает эффект интервью или даже социальной сети, публичной интимности, имеющей несколько «степеней очистки», в зависимости от отношений с адресатом.)

Разъясняя свою непричастность к заговору декабристов, чей провал наше лукавое божество использует для собственного освобождения (письма, данные встык, выдают искры и эффекты подчас сильней кулешовского монтажа, а переписка Пушкина – сплошной фейерверк остроты и карусель адресатов) или же постоянно (!) намекая о необходимости выезда за границу.

Мы же знаем пушкинскую биографию практически наизусть, поэтому любое послание легко укладывается в канву, характеризует или иллюстрирует давно известное.

И, тем не менее, производит сильнейшее впечатление как пустота в переписке конца 1825-го года (явно уничтоженной), внезапно обрывающаяся после декабристского восстания: переворачиваешь страницу и, как лбом об пол, 1826.

Или вторая половина 1830-го, вполне «снятая» по-голливудским канонам. Страсть к невесте. Обхаживание её родителей. Параллельные письма к Бенкендорфу. Нарастание событий, откладывающих свадьбу.
Наконец, холерные карантины, запирающие Пушкина в Болдино осенью. Перерыв в переписке практически на весь сентябрь. Дальнейшие метания между кордонами. Нарастание волнения (Гончарова не пишет).

И, после «победного» попадания в Москву (практически хеппи-энд) декабрьское секретничанье с Плетнёвым, которому Пушкин рассказывает о небывалом творческом улове, вошедшем в историю под названием «Болдинской осени».

Нестыдная физиология (что естественно – то не безобразно), в тугой узел завязанная с предельным (даже запредельным) интеллектуальным напряжением невиданного (ни до, ни после) накала.

Дело не в том, как всё сложилось, совпало: предсвадебный мандраж, вынужденное заточение и воздержание. Многодневное «безделие» (Пушкин постоянно просит прислать ему в Болдино книги), требующее повышенной занятости (так, что ли, быстрее время проходит), недостижимое, как это близко, ибо, действительно, всечеловек, вмещающий из нас каждого.

И письма всё это передают, подпитывают витаминной бомбой, увлекают до утра. Обманывают сладким сказочным прорывом в нечто недосягаемо привычное.

Но главное, всё-таки, в этих письмах не чувства, а литература и всё, что с ней связано – уже первое дошедшее до нас письмо (исследователи предполагают, что нам доступна лишь треть пушкинского эпистолярия) шестнадцатилетнего человека посвящено «пиесе на приезд государя императора» и возможном её публичном чтении.

Дальше эта метарефлексия будет лишь нарастать (особенно интересны и показательны письма Вяземскому, да их и сохранилось больше чем остальных, Плетневу, Бестужеву <до 1925>, Нащёкину, Погодину): куда деваться, если Пушкин – литература и есть в каждом своём движении, осознанном или не очень; тот случай, когда мы имеем дело с литературной физиологией per se.

Тем более, что Пушкин – незаменимый литературный центр своей культурной эпохи; то самое ядро, вынь которого – и всё посыплется., так как все, хоть сколько-нибудь мало-мальски важные персоны того времени оказываются втянуты в орбиту его человеческого и творческого присутствия.

С другой стороны, не исключаю некоторой аберрации восприятия, возникшей после неистового двухвекового поклонения, имеющего как положительные, так и дурные стороны.

Дурное, разумеется, в некоторой штампованности восприятия, которую сложно побороть даже с помощью естественных человеческих реакций и добавлениями стихов (они идут в параллель письмам, ещё одной стенограммой дневникового рода), биографических бумаг.

Но, всё-таки, письма голову здорово прочищают. Начинаешь видеть биографию Пушкина изнутри: не как данность из учебника или хрестоматии, но как последовательную цепочку событий.

Понимая многое про неприкаянность (в ссылках), хроническое безденежье (зависимость от литературы) и тотальное многолетнее одиночество без и вне дружеского круга. Как же он вымаливал у своих близких обещание приехать, а сподобились только Дельвиг и Горчаков, так что известная картина Репина теперь для меня выглядит совсем иначе.

Или, например, пресс постоянной императорской цензуры, который лишь со стороны может казаться синекурой и высшей монаршей милостью (как зачастую это у нас преподносится).

Или то почему современники Пушкина считали его в 30-ые годы исписавшимся: подавляющее большинство, может быть, самого важного было известно лишь ближайшим друзьям. Да и то не всё. Да и то не всем.

И тогда образ Пушкина, разрастающийся до размеров стереотипного десятитомника (два самых объёмных тома – стихи, распределённые по годам и редакциям, третий том – поэмы и т.д.), начинает меняться.

Пара романтических поэм, небольшой поэтический сборник, «Борис Годунов», да «Евгений Онегин», выходящий отдельными выпусками в «режиме реального времени» должны были кормить и кормили Пушкина до того самого момента, пока он не решил связать судьбу с НН.

«Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим…» (Плетнёву из Болдина 29.09.30)

Семейная жизнь, однако ждёт меня в следующем томе, хотя уже заранее знаешь, что там случится: читать письма Пушкина – всё равно как читать письма Гамлета, сюжет которого затвержен в бесчисленных интерпретациях важен деталями.

Хотя, кажется, моё поколение – едва ли не последнее, кому внятна прелесть объёмного биографического понимания; дальше с этим, кажется, совсем незаслуженный швах.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments