paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Проспер Мериме "Письма к незнакомке" ("Литературные памятники", 1991)

Многие из нас переживали или проходили через такое: письмо от незнакомого человека, перерастает в бурную переписку, в дружбу и даже любовь, постоянно подпитываемую воображением; причём чем фантазия изощрённее и тоньше (писательская - самое то), тем интереснее и ярче протекает этот роман, которому, порой, даже не надо проливаться в реальность.

Это мы теперь знаем, что давним корреспондентам лучше не развиртуализироваться, ибо такая встреча почти всегда обречена на неудачу, на разочарование, ибо заочность всегда основана на очарованности - по письмам Мериме к незнакомке это очень хорошо видно: как умножаются сущности и интерпретации; как любой нечаянный жест или случайное слово расшифровываются тысячекратным откликом: писатель делает за свою собеседницу, судя по всему, не слишком соответствующую "уровню его интеллекта" 95% общей эпистолярной работы.

История, растянувшаяся на 40 лет, началась с того, что Жени Дакен написала уже известному писателю, выдав себя за английскую художницу-аристократку.

Под предлогом разрешения проиллюстрировать одну из книг Мериме (зная писательскую психологию изнутри, радуюсь точному попаданию молоденькой провинциалки), она всего лишь хотела заполучить автограф столичной штучки.

Но Мериме, мучимый одиночеством и тестостероном, развязал эпистолярную битву, вскружив девчушке (до того, как получить наследство, позволившее ей безбедно путешествовать до конца жизни, Жени работала гувернанткой) голову, настояв на встрече (которую за дверью подслушивала мама гувернантки, увлечённая перепиской с прозаиком не меньше дочери), после которой начались нерегулярные свидания, когда Дакен приезжала в Париж.

Кажется, они стали любовниками: точно наука этого не установила, так как после смерти писателя Дакен опубликовала их переписку, точнее 333 письма, значительно их откорректировав и сократив (меняя даты и вырезая всё, что могло бы скомпрометировать её или писателя), поэтому о многих поворотах личного сюжета Мериме и Дакен можно только догадываться.

Борис Эйхенбаум, комментируя письма Тютчева к жене, был прав: "Пропущенные места, может быть, содержат факты мелко-биографические, но без этих фраз нельзя представить себе письмо, как целое, нельзя вполне почувствовать тон. Приходится говорить об отдельных страницах и строках. Но и они удивительны - даже вне целого…"



Зимние книги
«Зимние книги» на Яндекс.Фотках

Оскопляя достаточно объёмный корпус текстов, Дакен лишила их внятного внешнего сюжета, превратив его из, вполне типичного и традиционного, романа в письмах в текстуальную коллекцию особого рода - весьма суггестивную и, вещь-в-себе, эзотерическую.

Лишив нас внятной наррации, Дакен заставляет читателей, анализирующих эмоции и высказывания Мериме, реконструировать подлинный ход событий, а так же пытаться как можно более объёмно представить себе фигуру писательской адресатки.

Ведь её слова и жесты отсутствуют (письма Дакен сгорели в пожаре квартиры Мериме), есть лишь метания и искры самого писателя, эмоции которого постепенно меняются.

Следить за этим особое удовольствие: первоначально, распушив хвост, он фанфаронит, производя впечатление на умозрительную зашуганку.

После первой дюжины писем (к сожалению, самые первые ответы Мериме из первой публикации тоже были сняты, разбег в книге отсутствует) происходит встреча, весьма и весьма подкручивающая уровень страсти, видимо, не только текстуальной.

Мериме бесится, ревнует, требует встреч (новые свидания ему нужны уже на следующий день), обвиняет в интриганстве, невнимательности и прочих смертных грехах любви.

По мне, так этот, самый беспокойный фрагмент переписки, почти целиком состоящий из восклицаний и риторических колоратур в духе XVIII века, кажется наиболее скучным.

Выхолощенным и неинтересным. Буксующим на одном месте.

Особенно раздражает поведение дамы, очевидно не знающей как себя вести и как адекватно реагировать на эпистолярные раздражители.

Хотя, возможно, дело не в ней, пассивной и закрепощённой предрассудками, но в интерпретационной силе мастера, под микроскопом рассматривающего каждый завиток очередного послания.

Комментируя эпистолярное наследие Мериме, Анатоль Франс пишет: "Ни для кого не секрет, что он охотно дарил своё доверие женщинам. Считая, что дружба между мужчинами - вещь невозможная, он вполне допускал дружбу между мужчиной и женщиной. Он только полагал, что это "дело дьявольски трудное", ибо "без дьявола тут дело не обходится. Как бы то ни было, он очень гордился тем, что среди его друзей были две женщины.
С годами он начинает испытывать к женщинам род очаровательной духовной дружбы. Подобные отношения - последнее прибежище сластолюбцев. Что бы ни говорили об этом теологи, пол в той же мере свойственен душе, что и телу. Мериме это хорошо знал…
" (8, 107)

Потом переписка прерывается на десять, что ли, лет (у Мериме другой роман, отнюдь не эпистолярный), затем возобновляется с новой силой, после чего эмоции сходят на нет, уступая место спокойному и размеренному жизнеописанию.

Любовные страсти уступают место жалобам на здоровье, которых с каждым годом становится всё больше и больше (письма последнего года жизни и вовсе - хроника затянувшейся агонии), а, главное, описаниям путешествий - кажется, Мериме не умел и не хотел долго сидеть на одном месте.

С этой стороной его существования, связан самый интригующий меня сюжет - должность Мериме "смотрителя исторических ценностей", заставлявшая его постоянно мотаться в командировки по европейским (разумеется, чаще всего, французским, хотя писательские, научные интересы часто приводят его в Испанию, Англию, Шотландию, Германию, Италию) провинциям.

Помимо 17 (семнадцати) томов писем, публикация которых заняла более двадцати лет (1941 - 1964), Мериме написал на этом поприще четыре "провинциальных" травелога и книгу о средневековом искусстве, а, главное, способствовал созданию музеев и сохранению многочисленных памятников романской и готической архитектуры.

Я много читал об этом в других биографических бумагах, но, в основном, косвенно, (скажем, у Стендаля, учеником и другом которого Мериме был) поэтому мне было важно понять логику и метод Мериме как путешественника и культуртрегера.

Тем более, что он давал массу советов постоянно путешествовавшей собеседнице, которая так никогда и не вышла замуж (вот тебе и манипуляторша-интриганка), но зато следовала советам Мериме и даже отчасти его маршрутам.

Травелогами эти письма назвать нельзя, впечатления в них летучи, смешаны с политическими и литературными реалиями и присутствуют в назывном порядке, без особой детализации и расшифровки (что, разумеется, тоже метод - фонетика, порой, может воздействовать не меньше анализа) - но это не делает их хуже или менее интересными: к тому времени, когда читатель врезается в основной массив "спокойных" писем инерция наррации уже задана и стоит на ногах собственного, самодостаточного интереса.

Важны не места, которые посещает или воскрешает в памяти писатель, но структура его личного восприятия, слюдяные пластины рецепций ( "О Флоренции у меня остались самые сладостные воспоминания. Она поистине прекрасна. Тогда как Венеция не более, чем красива...")

"В Венеции меня охватило столь сильное чувство грусти, что я почти уже две недели никак не могу от него избавиться. Конечно, архитектура впечатляет, но она лишена и вкуса и воображения; а те общие фразы, какие я всегда слышал о венецианских дворцах, вызвали у меня к ним лишь отвращение."
"Полотна в Академии мне понравились - я имею ввиду второстепенных мастеров. Нет там картин Паоло Веронезе, которая стоила бы "Брака в Кане", нет Тициана, который мог бы сравниться с дрезденским "Динарием кесаря" или парижским "Коронованием терновым венцом". Искал я что-нибудь Джорджоне. Но в Венеции его вовсе нет. Зато народ мне здесь нравится. Улицы заполнены очаровательными девушками, босоногими, с непокрытой головой; если бы как следует их отмыть щеткою да еще и с мылом, они стали бы ничуть не хуже Венеры Анадиомены. Более всего мне претит запах на здешних улицах. Эти дни повсюду жарили оладьи, и дышать было решительно нечем...""


Тем более, что лейтмотивной дымкой здесь постоянно крутится-вертится "русский след" - редкая для француза увлечённость Мериме творчеством Пушкина и <менее редкая> Тургенева, а так же историей Петра Первого, Стеньки Разина и даже Княжны Таракановой (Мериме называет её дурой, советуя обратить внимание на письма его неглупого любовника).

Главное (?), что из всего этого "топологического языка" возникает едва уловимая, но, тем не менее, вполне, вплоть до осязательных впечатлений, ощущаемая атмосфера Франции позапрошлого века, Парижа и Канн, в которых Мериме регулярно поправлял здоровье - такое со мной случается редко (можно пересчитать по пальцам одной руки - "Утраченные иллюзии" Бальзака, провинциальные травелоги Стендаля и дневники братьев Гонкур) и хорошо уже само по себе.



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Что такое одиночество?

    Когда следишь, как смыливается мыло Когда выходные переносятся тяжелее, чем будни Когда возрастает значение прошлого, воспоминаний Когда…

  • Ястония

    Андрею Иванову Ястония – это и есть такая наша [твоя, моя] личная Эстония+ Япония в одном флаконе, холодные острова, северные…

  • Солнечный круг; небо вокруг

    Лаврушка в супе более не символизирует получение письма: мейлы валятся по десятку за час, бумажные письма не приходят годами (счета не в счёт);…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments