paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневники Ивлина Во (издательство "Текст", перевод А. Ливерганта)

Во не вёл дневник постоянно, только когда вспухала повышенная витальность (как в юности) или возникали «информационные поводы» в виде путешествий (на Шпицберген, или в Эфиопию на коронование императора или Нюренбергский трибунал, а то – в Южную Америку к индейцам или к францисканцам на Гоа), поэтому, как раз из-за многочисленных и длительных перерывов, интересно смотреть на стиль, меняющийся вслед за человеком.

Важно следить за выразительным течением чужой жизни, в которой много всего было и которая, в конечном счёте, приводит ни к чему. Точнее, в ничто.

Во начинает вести дневник совсем молодым, борзым и уже как бы окончательно сформировавшимся.
Дело даже не в снобизме (его нет) и аристократизме восприятия, но особой манере смотреть на мир и на себя в этом мире.

Во воспринимает своих лондонских приятелей из высшего общества (атмосфера этих записей отчасти напоминает дух его лучших романов), как и запредельно высокий (материально и культурно) образ жизни в центре богатой имперской столицы единственно возможной данностью.

Данностью, которая только с непривычки и от отсутствия опыта кажется максимально яркой и выпуклой, а дальше, год за годом, краски её начинают тускнеть.

Легкость призвания и признания, а так же врождённый артистизм не оставляют судьбе никаких альтернатив – ближайшее окружение и даже самая отдалённая социальная реальность, всё это сочится комфортом и эпикурейством.

Путешествуя по Югу Африки, Во замечает: «…как часто в Лондоне, когда пресыщенность порождает скепсис, начинаешь думать, не является ли роскошь фальшью, не путаем ли мы расточительность с совершенством. Когда же после нескольких недель лишений(не стоит их преувеличивать), когда приходится довольствоваться безымянными и недатированными винами, сигарами с Борнео или Филиппин, мы вновь наслаждаемся жизненными благами и понимаем, что вкус – по крайней мере, если речь идёт о чём-то конкретном – вещь подлинная и неотъемлемая. Примиримся же с этим...» (09.02.1931) (144-145)

Вот и выходит, что и он такой, остроумный и напористый – тоже однажды соткавшаяся данность, постоянной напускной бодростью и весёленьким критицизмом некстати напоминая юношеские письма Чехова, розовощёкость которых - не от обилия жизненных соков, но знамение будущей болезни.



Так и понимаешь, что краткость и чёткость этих, телеграфного стиля, довоенных заметок основана на тотальной неуверенности в себе человека, ищущего своё место в жизни.

Безработица, постоянные поиски заработков, изматывающее преподавание, неудачи на журналистском поприще – всё это формирует энергичную и задиристую модернистскую лапидарность, перечитав которую в старости, Во ужаснётся (пошлости и безапелляционности).

Этому постоянному взгляду на себя со стороны.

Разбирая очередную театральную премьеру 7 августа 1921 года, Во неожиданно обрывает себя: «Замечание тривиальное, прошу будущего редактора это замечание при публикации выбросить» (37)

Выходит, что литература – то, что его «спасло» от самого себя, хотя и не оберегло от постоянных загулов и беспробудного пьянства, зашкаливающего (но без буковщины и красований) во все сезоны ивлинской жизни.

«Какая, в сущности, пустая вещь этот дневник! Ведь я почти не записываю в нём что-то стоящее. Всё по-настоящему важное, думаю, лучше хранить в памяти; дневник же в основном, состоит из «Магазины – утром, кинематограф – днём». Надо постараться сделать его более… Но это небезопасно» - записывает в тетрадь 17-летний подросток 6 сентября 1920 года (27)

В отличие от человека, ведущего дневник, ты знаешь, что вся эта трата времени и здоровья будет незряшной и Во не сгинет, подобно соратникам по богемке и беспробудству, в толще веков, но станет известным писателем (вот и даже мы, на самом краю Ойкумены Во любим и ценим), поэтому и следишь прицельно за «портретом художника в юности» и твой читательский интерес, надо отдать этой книге, вышедшей через десять лет после смерти автора, должное.

А потом приходит зрелость и пора путешествий, репортерских и просто по-хемингуэевски сочных: так мужественные мужчины, подобно героям романтических времён, ищут не только сильных впечатлений, но и материалов для новых книг.

Травелоги у Во выходили регулярно, впрочем, и сами записи довоенных лет вполне тянут на самодостаточный и практически законченный «дневник путешествий».

В книги попадает всё самое интересное, тогда как самые обширные путевые заметки дневников посвящены всему, что обычно остаётся за кадром экспедиций – дороги (так как именно тогда, на борту корабля возникают время и возможность сделать пространную запись), переговоры, питание, психологические или физиологические срывы.

«В понедельник у Уиллемсов познакомился с доктором Ротом, стариком самоуверенным и малоприятным. Сказал, что готов, если я возьму на себя все расходы, отвезти меня в верховья Эссекибо – единственное место, где ещё сохранились исконные индейцы.
Сказал, что путешествие потребует трех месяцев и 300 фунтов. Вначале к его предложению отнёсся равнодушно, однако, поразмыслив, проявил больший энтузиазм, ведь по возвращении можно было бы написать хорошую книгу. На следующий день губернатор пригласил меня поехать с ним в Мацаруни, и в продолжение этого путешествия, вплоть до вчерашнего вечера, я всё более утверждался в мысли, что предложение доктора Рота, скорее всего, приму
…» (01.01.1933) (150-151)

Наблюдательность и точность, выработанные в «начальную пору» помогают постоянно разрастающимся записям держать всевозрастающий читательский интерес, накручивая ручку «громкости» восприятия по всем направлениям от усталости до запахов, цветов и звуков.

Важная технологическая особенность, отличающая биографические бумаги Во: рефлексия их направлена наружу и движима не мыслями и чувствами (это к Во придёт много позже, когда он «остепенится», точнее, заматереет и станет менее подвижной, но постоянно, непрерывно всем интересующейся и развивающейся знаменитостью), но событиями и проявлением внешнего.

Для того, чтобы такие записи формировались постоянно, нужно очень активно жить, провоцируя вокруг «геомагнитные возмущения» реальности, постоянно перемещаться в пространстве и много общаться с самыми разными людьми.

Хотя бы и с высоты своего птичьего полёта (понятно ведь, что человек, написавший хотя бы одну полноценную книгу <а сколько их таких у Arthur Evelyn St. John Waugh>, находится уже не рядом с нами, но где-то в параллельном, а то и перпендикулярном измерении; тем более, если он завзятый модернист и «католический писатель»: «умер и подглядывает», как любит говорить в таких случаях моя мама).

Самыми же интересными и протяжёнными (несмотря на все потери тетрадей и сознательные умолчания) оказываются дневники Во военных лет.

Поначалу как-то не вяжется, что эстет и мизантроп, чьим первым трудом стала биография прерафаэлита Россетти запишется добровольцем и станет настаивать на том, чтобы его забрали, приписали, использовали.

И попадёт в разведку, пройдёт всяческие курсы (в том числе и дешифровщиков), станет капитаном и командиром Четвёртой роты, защищающим Ирландию от возможного вторжения противника.

Затем будет принимать участие в неудачной морской экспедиции в Западную Африку (для захвата Дакара), высаживается в Ливии, воюет на Кипре и в Хорватии, встретится с Тито, попадёт в авиакатастрофу, короче, будет вести себя как герой голливудского боевика, а не интеллектуал и мечтатель.

Между прочим, параллельно всей этой травматичной геополитической мешанине регулярно рожая очередных детей и сочиняя свои лучшие книги.

Так, «Возвращение в Брайдсхед» написано после травмы при неловком приземлении на курсе парашютистов и отправкой в Югославию.

Кажется, именно здесь его фирменная желчь разливается шире любых берегов поскольку жизненный абсурд, к которому Во невероятно чуток (обратная сторона повышенной тревоги) не просто нарастает, но всё время зашкаливает, а дистанция с другими людьми практически (sic!) исчезает, по вполне понятным причинам сходит на нет.

В «Критском дневнике», пытаясь спрятаться где-то от солнца, между постоянными бомбардировками, Во замечает: «Только тут я понял, что на войне нет ничего более ценного, чем подушка, и с тех пор всегда возил её с собой, пока в александрийской гавани не выбросил в помойное ведро: к тому времени она пришла в полную негодность, к тому же пропиталась маслом…» (237)

В привычно меланхолической манере Во фиксирует всевозрастающие случаи педерастии (за кого-то он даже успевает впрячься защитником на суде) и психоаналитической активности: ведь военнослужащим, вместо подготовки к очередной секретной операции, зачем-то, навязывают штатные фрейдистские обследования.

07.02.1942. "Беспокойство командования вызывает нестабильная психика офицеров, поступающих в армию из школ подготовки офицерского состава. Очень многих из них после потери сознания приходилось отчислять из полков как непригодных к несению боевой службы. А потому, следуя примеру римлян, изучавших «Сивиллины книги», было решено от полной безысходности обратиться к психологам. А поскольку эти несчастные ни разу в жизни не видели ни одного офицера и не представляли себе, кого им лечить, они набросились на нас, решив, что мы-то им, скорее всего, и нужны. Боюсь, мы совершенно сбили их с толку. Со мной проводил собеседование какой-то неврастеник а форме майора, который попытался приписать мне «фрустрацию на всех стадиях отроческого становления». При этом о сексе не было сказано ни слова: по всей видимости, его предупредили, чтобы этой темы он не касался. Он так же ни разу не упомянул религию, и в конце нашей беседы я прочёл ему небольшую богословскую лекцию…»(251)

Невозможно придумать что-то более чуждое человеку (тем более, умному и тонкому индивидуалисту), чем война, однако, почему-то меня всё не оставляет впечатление, что Во, несмотря на постоянные попытки вырваться к семье, вернуться к письменному столу и заняться привычной творческой работой, кайфовал тогда по полной программе.

А после войны, несмотря на новые книги и всемирную славу, новых детей и постоянные разъезды, уже не жил, но доживал. Тлел.

Нет-нет, не то, чтобы война его сломила (такого надломишь) или помогла понять что-то запредельное (повторюсь, к реальности Во с самого начала относился как к нерушимой данности), просто более ярких впечатлений ему уже не выпадало.

У Юлии Друниной есть стихотворение о схожем чувстве.
Могла ли я, простая санитарка,
Я, для которой бытом стала смерть,
Понять в бою,
Что никогда так ярко
Уже не будет жизнь моя гореть?
Да, уж, теперь уже никто не будет гнать его по освобожденной Италии, застывшей в ожидании коммунистического нашествия – ведь если соседские Балканы обречены стать большевистскими колониями, то после разгрома Муссолини от русского присутствия вот уж точно никто не застрахован – и папа Римский tete-a-tete не станет внимательно выслушивать доклад о притеснении католиков хорватскими партизанами.

Что ещё остаётся? Заводить новых нелюбимых детей, дружить с Грэмом Грином, книги которого не перевариваешь, ходить к мессе, мучиться бессонницей, постоянно обещая себе завязать с вином и транквилизаторами.

Ну, или подсунуть отцу Муртагу, зашедшему на чай, «Дневник сельского священника» Жоржа Бернаноса, чтобы посмотреть как он на эту книгу отреагирует и что из этого выйдет.



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments