paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Письма Тютчева

Статья Бориса Эйхенбаума "Письма Тютчева" констатирует, что если судить по переписке, Тютчев был помешан на теме смерти - постоянно описывая чьи-то болезни, гибели, смакуя чужие похороны.

Делает это он, в основном, в письмах к своей второй жене - Эрнестине Фёдоровне, от которой прижил троих детей и с которой не виделся месяцами (а то и целыми сезонами), разделяя жизнь с Еленой Александровной Денисьевой, ни одного письма к которой не осталось (есть лишь пара-другая писем к мужу сестры "последней любви поэта") и с которой Тютчев прижил двоих деточек.

На Эрнестине, которую поэт называл "кисанька моя" Тютчев женился в Мюнхене через год после того, как умерла его первая жена, тоже немка - Элеонора, писем к которой сохранилось не так много.

Будучи с Элеонорой, как говорят биографы, Тютчев тоже "ходил на сторону", случился у него параллельный роман, что, как мне кажется, говорит о том, что Тютчев постоянно живший в ситуации бытовой и экзистенциональной (философской, геополитической) раздвоенности, на пороге "как бы двойного бытия", воспроизводил в своей жизни один и тот же, повторяющийся сюжет.

Об этом же, правда, на примере, его лирики, "поэтического мира" говорят и многочисленные исследователи.

Об этом, например, в "Тютчевском сборнике" пишет Юрий Лотман:

"Лирика Тютчева, в этом плане, - явление исключительное: отличаясь разнообразием, контрастной противоречивостью всех красок образующих её картины, она исключительно стабильна в своих структурных особенностях. (…)
Это объясняет давно отмеченный исследователями парадокс: противоречивое разнообразие текстов Тютчева имеет органическую тенденцию складываться в единый текст - "лирика Тютчева
"…" (138 - 139)

Лотман так же ссылается на статью Л. Пумпянского:

Замечательной чертой поэзии Тютчева является обилие повторений, дуплетов. Их роль в его творчестве тем более велика, что и без этого небольшое число его стихотворений при внимательном анализе ещё суживается, оказывается системой, слагающейся из весьма немногих тем; каждая тема повторена несколько раз с сохранением всех главных отличительных её особенностей. (…)
Вся небольшая книжка стихов Тютчева представляется <…> системой нескольких таких "гнезд", которые если бы были расположены в порядке развития одной (романтической) идеи, дали бы полную, хотя и крайне сжатую систему теоретического романтизма
…" (108)



Юбилейный натюрморт
«Юбилейный натюрморт» на Яндекс.Фотках

Стереотипное собрание сочинений Фёдора Ивановича Тютчева состоит из двух томов: первого - со стихами и второго - с письмами, как бы утверждая если не равенство, то одинаковую протяжённость поэтического и эпистолярного.

Ну, да, с постоянными, развивающимися мотивами одних и тех же, регулярно обостряющихся тем, которые (что особенно важно) прошивают частное существование частного человека и, как правило, не предназначены для публичного любования - Тютчев один из самых теневых наших классиков, не делавших специальной литературной карьеры.

Писал на клочках и бумажках, которые, чаще всего, терялись, был равнодушен к изданиям и переизданиям, не заводил архивов и не трясся над осуществлением предназначения, но просто жил, оставляя следы).

Это важно отметить, так как эпистолярный театр, основную часть которого занимают письма Тютчева ко второй жене, разыгрывался для самого себя.

Жизнь супругов развивалась между несколькими точками, в которых они постоянно не совпадали - он в Петербурге, она - в Москве, или в родовом поместье Овстуге, куда Тютчев приезжает когда Эрнестина Фёдоровна вдруг удаляется в Германию или возвращается в Питер.

Воплощая "ты на суше, я на море, нам не встретиться никак", едва ли не буквально.

При том, что каждое такое письмо Тютчев начинает с ритуальных проклятий пространствам и вынужденным разлукам (а ты держишь в голове, что рядом с ним - "последняя любовь поэта": выкинуть это из головы невозможно), которые его убивают.

"Милая моя кисанька, ты никогда не узнаешь - и слава Богу - тех мук, которые ты причинила мне, лишив меня своего присутствия. Это хуже, чем отнять у больного постель, на которой он лежит. Ибо больной, в конце концов, может полежать и на жёстком, не сходя с ума. А что до меня, то мне кажется, что разум мой держится в значительной степени твоим присутствием…" ((09.07.1851, то есть, примерно через год после судьбоносного объяснения с Е.А. Денисьевой 15.07.1850, роман их в самом разгаре)

И так из послания в послание, на протяжении многих (15-ти) лет, постоянно "проговариваясь" (если, конечно, при этом, знаешь, что сокрытое здесь гораздо важнее описанного).

"Ох, милая моя кисанька, я делаю над собой страшное насилие, когда прикидываюсь, будто меня занимают все эти ничтожные глупости, о которых я тут говорю. Ничто не может отвлечь меня от сущности нынешнего положения, а сущность его - это твоё отсутствие… Оно мудро, оно разумно, но оно очень тягостно…" (25.07.1851)

Ну, или так: "Письменное сообщение между тобой и мной всегда будет представляться мне чем-то омерзительным и противоестественным, и не дай бог, чтобы я когда-либо к нему привык…" (20.06.1855)

То есть, количество умолчаний, всё-таки, тяготит человека, вынужденного постоянно прибегать к двойной кодировке своих посланий - дабы свести ложь к минимуму, нужно сочинять фразы, способные нести дополнительную смысловую нагрузку - жена их прочитает одним способом, а сам он, при этом, может иметь совершенно иное.

График не-встреч и разлук приводит к постоянному обсуждению ближайших планов, в которых Тютчев демонстрирует исключительное, зашкаливающее здравомыслие тогда, когда оно ему на руку:

"Итак, я решительно не жду твоего возвращения к Пасхе и, не назначая дня твоего приезда из Мюнхена, безусловно требую от тебя только одного: не предпринимать путешествия, достаточно неприятного и утомительного во всякое время года, ранее первых дней русской весны. Одним словом, я не хочу, чтобы ты пустилась в путь в апреле…" (24.02.1854).

Конечно, не будь всех этих разъездов, мы бы никогда не получили в своё распоряжение такой роскошно напряжённой переписки (после смерти Е.А. Денисьевой письма к жене практически сходят на нет, что означает соединение любящих супругов под одной крышей), тщательность которой долгое время возрастает от письма к письму.

Тютчев почти вязнет в подробностях, дотошно описывая разнообразные бытовые крохи разной степени незначительности.

И чем более тщательно он это делает (дополняя умолчания в письмах не менее сдержанными стихами, подтексты которых становятся понятными лишь если быть посвящённым в особенности биографии; узнавая в описаниях пейзажей сложности любовных и житейских перипетий), тем значительней и явственней оказываются "фигуры умолчания", точно выпиленные виртуозным лобзиком.

Сеанс непрямой связи превращается для Тютчева в ритуал тотальной подмены, в умение подменить реальность, разбросанную "по гнёздам", мантрой сквозного и как будто бы единого (непрерывного) действия (нарратива).

При том, что особых сведений об окружающей поэта действительности там не так уж много. Отчего требовать от человека, едва ли не половину своей жизни пробывшего в загранкомандировках, описаний Германии или Франции не приходится - основной массив писем Фёдора Ивановича посвящён семейным подробностям, душевным переживаниям и физическим надомоганиям.

Некоторое время я не мог привыкнуть к этому ажурному текстуальному балету, который Тютчев постоянно наворачивает вокруг своей отсутствующей жены.

Не доверять ему глупо (во-первых, презумпция невиновности, во-вторых, кто я такой, в-третьих, письма эти не предназначались чужому глазу), считать свидетельством врождённой подлости ( все мужики козлы) методологически некорректно.

Вот я и не торопился с "обвинениями", но пытался разобраться в мотивах, вынуждающих человека находить вторую жену практически сразу после смерти первой и обзаводиться многолетней любовницей только чтобы не оставаться одному?

"Мысль изречённая есть ложь" только лишь от того, что "ничто не заменит личного присутствия, и какой же тусклой, убогой и бесцветной оказывается человеческая мысль, отвлечённая от личности." (22.11.1869)
Кажется, "секрет" "двойного бытия" писем Тютчева именно в экзистенциальной изжоге, съедающей его изнутри и не позволяющей остаться в одиночестве даже на короткий период времени.

Отсюда страх и отвращение перед главным врагом" своим - пространством, о котором пишет Эйхенбаум, отсюда и весьма важная фраза в описании похорон вдовы Карамзина: "Вокруг было столько жизни, что смерть почти исчезала…" (17.09.1851)

Тютчев, вероятно, был мономаном, человеком одной, всеохватывающей страсти - и, при этом, предельно сдержанным, на все пуговицы застёгнутым человеком, поэтому судить обо всём, что с ним происходило (жаль, конечно, что никаких прямых свидетельств о стиле общения с Денисьевой с ним, кроме трех-четырёх писем её родственнику А. И. Георгиевскому, не осталось. Даже полностью деморализованный смертью возлюбленной и едва живой от горя Фёдор Иванович общается со своими дочками эпистолярными экивоками в духе XVIII века) мы можем только косвенно, опосредованно и по редким оговоркам.

"Чувство тоски и ужаса уже много лет стало привычным состоянием моей души, - и если этого недостаточно для умилостивления судьбы, то во всяком случае несчастье не застигнет меня врасплох…
(…) Я подобен человеку, который заранее знает, какой род смерти ему предопределён, и вследствие этого всегда и во всём видит предвестников события, коего должен опасаться.
" (23.06.1956)

Ежедневный, ежесекундный страх смерти делает все прочие проявления жизни не столь существенными; мнимая сухость и отчуждённость (застёгнутость) оборачивается заворожённостью, коренным образом меняющей весь строй человеческой жизни.

Единственная польза от такой "болезни" - постоянная готовность уйти и смиренный уход, случающийся тогда, когда душа уже устала готовиться и бояться.

В отвратительной скопческой книге Вадима Кожинова "Тютчев", изданной в серии "ЖЗЛ" (личная жизнь исследователя совсем не интересует, он вынужден обращаться к ней только для того, чтобы объяснить те или иные любовные стихи поэта, неумеренно наследившего своими страстями, о которых Кожинов говорит скороговоркой, чтобы поскорее перейти к тютчевскому славянофильству) приводится свидетельство Ивана Аксакова (мужа дочери Анны) о последних минутах жизни Тютчева.

"..лицо его…видимо озарилось приближением смертного часа… Он лежал безмолвен, недвижим, с глазами, открыто глядевшими, вперенными напряжённо куда-то, за края всего окружающего с выражением ужаса и в то же время необычайной торжественности на челе. "Никогда чело его не было прекраснее, озарённее и торжественнее…" - говорит его жена… Священник также свидетельствовал мне, что Тютчев хранил полное сознание до смерти, хотя уже и не делился этим сознанием с живыми…" (485 - 486)


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments