paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Виктор Головин "Мир художника раннего итальянского Возрождения" ("НЛО", 2003)

«Пьета» Микеланджело стоила как две лошади. За столько же (150 флоринов) продавали и «Мадонну дела Мизерикордиа» Пьетро дела Франческа. Живописцы Флоренции не имели собственного профессионального цеха, но входили в сообщество аптекарей в врачей, одно из семи, между прочим, важнейших городских цехов (в отличие от скульпторов и каменщиков, чей цех считался менее значимым).

Поначалу к художникам относились как к ремесленникам, что автоматически отражалось на оплате труда (далее следуют страницы с указанием расценок на разные жанры и разные виды деятельности, показываемые на фоне общего уровня жизни в XV веке), но постепенно (под влиянием гуманистов и деятельности отдельных арт-звёзд) заработки художников начали потихоньку расти.

Впрочем, до романтического культа исключительности и противопоставленности толпе было ещё далеко: мастера раннего возрождения (книга Головина процентов на 70 написана на флорентийском материале, хотя автор проводит постоянные параллели с тем, как дела обстояли в других важных культурных центрах – Милане, Ферраре, Мантуе, Венеции, Неаполе, Сиене) ощущали себя частью производственного процесса, зарабатывали как могли, подрабатывая чем бог пошлёт и никакой особой сущности из себя не представляли.

Собственно, это и есть главный вывод, который делает Виктор Головин в своей книге – невозможно вывести в качестве репрезентативной фигуры или представить себе среднестатистического художника XV века – все ставили себя и вели дела, как вы понимаете, по разному.

Экая новость, стоило ли для такого, капитан очевидность, вывода писать весьма трудоёмкую монографию?



Старая книга на новый лад
«Старая книга на новый лад» на Яндекс.Фотках

Тем более, что из таких книг, чаще всего, мы извлекаем щепоть конкретных фактов («флорентийский флорин практически равен венецианскому дукату; римский чуть дешевле флорина»; Донателло получил за своего «Евангелиста Иоанна» 160 флоринов, а Лоренцо Гиберти за своего апостола Матфея – 1039 флоринов, включая 93 за скульптурное оформление ниши), остальное же мгновенно забывается.

И многочисленные ссылки на параллельные исследования, и описание исторических документов, позволяющих Головину сделать свои реконструкции (а ведь это – многолетнее сидение в архивах), в голове остаётся только общий ход рассуждения, группирующийся вокруг заработков и заказчиков, самосознания ренессансных художников и устройства их мастерских.

Есть, конечно, в книге Виктора Головина и невольно возникающая из всех этих многочисленных «деловых» подробностей, бытовая атмосфера, как бы приближающая события и артефакты многовековой давности на расстояние привычной ежедневной процедуры «купи – продай».

И это второй важный момент, ради которого можно тратиться на эту книгу: забвение «текущего момента» и бегство на территорию грёз – разве не для этого мы читаем книги, с сюжетами внутренними или внешними?

«Ещё примеры: «Коронование Богоматери» Боттичелли» - 100 флоринов, «Алтарь Линайуоли» Фра Анджелико – 190, «Коронование Богоматери» Филиппо Липпи, «Видение Св. Бернарда» Филиппино Липпи – по 240, «Мученичество Святого Себастьяна» Антонио Поллайоло и «Поклонение волхвов» Филиппино Липпи – по 300.
Среднего размера фреска стоила 15 – 30 флоринов, например изображение кондотьера Джованни Акуто работы Паоло Учелло – 15 флоринов, аналогичная фреска Андреа дель Костаньо, на которой представлен кондотьер Николло де Толентино, была оценена в 24 флорина, «Рождество» Алессио Бальдовинетти в церкви Сатиссима Аннунциата – 20 флоринов, фреска Нери ди Бичи в Сан-Панкрацио – 37 флоринов.
Мазолино за роспись капеллы в Эмполи получил 74 флорина при окончательном расчёте, хотя неизвестно, были ли выплаты раннее.
Филиппино Липпи за фрески в капелле Строцци церкви Санта Мария Новелла назначено 300 флоринов, но при условии, что законченную работу примут два приглашенных Строцци церковных мастера, а если они её не одобрят, цена будет снижена
…»

Сидишь и записываешь в блокнот, места на которые следует обратить внимание при поездке во Флоренцию (ЕБЖ), а Головин , между тем, и сам отмечает ограниченность своего подхода, отступая от привычной для себя стилистической сдержанности, хотя даже здесь не отказываясь от местоимений второго лица (пожалуй, это самый эмоциональный пассаж во всей книге):

«Работа над обозначенной в заглавии темой чем-то напоминает калейдоскоп, внутри которого после многочисленных расплывчатых и причудливых изображений наконец возникает единая картина, напоминающая выверенный в пропорциях и цвете старинный витраж. Только здесь приходится не полагаться на счастливый случай, но кропотливо укладывать рядом друг с другом осколки разрозненных фактов, исторических сведений и цитат. Возможно, в других руках «исторический калейдоскоп» произвёл бы на свет иную картинку, более яркую и эффектную, но мы стремились не к этому, а попытались сфокусировать всё внимание на том, что представляется исторически достоверным для Италии времён раннего Средневековья».

Моя картинка оказалась про то, какие закономерности возникают в развитии любых явлений (не только, кстати, связанных с искусством), эволюционирующих от расплывчатой и сложно определяемой протоматерии в нечто структурно законченное.

Любое слово или явление (понятие, страна, корпорация, вид деятельности) возникают в зыбкости, но постепенно проясняются и структурируются до полной заштампованности.

Я этот процесс проходил неоднократно в своих сетевых журналистских старт-апах, с нуля создавая тот или иной журнал; все мы сейчас видим как из совсем недавно новообразовавшейся России, с помощью законов и прочих властных подпорок выстраивается нечто, пугающее в своей определённости.

Со временем я понял, что такие параллельные умозрительные кардиограммы длятся десятками (если не сотнями и даже тысячами), развивая бытие как материальных, так и нематериальных объектов (скажем, слов), являясь какой-то важной закономерностью развития всего – от общественных институтов до каждого конкретного человека, проходящего в своем становлении определенные стадии извлечения себя из общих мест.

Чаще всего это явление обозначается не совсем верным понятием эмансипации, тогда как следовало бы говорить о постоянном наведении чёткости и резкости, которое, с одной стороны, облегчает понимание, с другой – мешает всем нам жить, формируя статичные участки эпистемы, а с третьей создает непробиваемые стереотипы и заблуждения, которых нам уже не победить.

Собственно, «археология гуманитарного знания» М. Фуко на этом вся и построена – когда, с помощью изучения первоисточников (плюс, философски самодостаточная концепция ревизии), с обычных явлений, будто бы не вызывающих никаких вопросов, снимаются, слой за слоем, наросшие и задубевшие наслоения.

Книга Виктора Головина идёт в этом направлении, застревая (ибо у неё цели и задачи иные) на уровне фактуры, тщательно перелапаченных первоисточников, позволяющих реконструировать некоторые проявления художественной жизни Флоренции XV века, хотя и без последующего синтезирующего обобщения.

Именно поэтому, читая «Мир художника», постоянно ловишь себя на ощущении, что не узнаёшь практически ничего нового: всё, о чём рассказывает Виктор Головин ты уже бессознательно знаешь, поскольку все эти полузабытые проявления художественных и экономических цепочек есть и в современных процессах тоже: ведь без того, что было раньше ничего бы не было из того, что есть и актуально сейчас.

То есть, всё то о чём пишет Головин давным-давно съедено и переварено культурой и нашим к ней отношением, всё это давно впитано, усвоено и растворено внутри механизмов, продолжающих работать и на наших глазах.

С тем, что пишет исследователь, соглашаешься как с единственно возможной данностью, которая уже как бы сидит внутри тебя, а автор только берёт и наводит фокус, сообщая резкость каким-то слепым пятнам.

Сам, при этом, делаясь практически незаметным.

Как недорисованный колокольчик, он лишь всё время повторяет где-то на периферии читательского внимания, что XV век был важным и переломным как в самоощущении художника, так и в понимании его деятельности обществом, а затем снова ныряет в тома и тома конкретики, откуда извлекает лишь то, что ложится в его контурный замысел.

Мне кажется, это крайне достойная и весьма красивая задача, с которой он справился без того, чтобы тянуть одеяло внимания на себя, с благородной скромностью и достоинством.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, монографии, нонфикшн
Subscribe

  • Твит дня. Антон Чехов

    Если человек не курит и не пьет, невольно задумываешься, а не сволочь ли он?

  • Твит дня. А. Гельман

    Только пережив ожидание исчезновения, можно по-настоящему ощутить прелесть присутствия в жизни.

  • Твит дня. Владимир

    С годами перестают удивлять подлость, предательство и лицемерие, зато все больше изумляют добродушие, надежность и открытость.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments