paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"4 выставки Михаила Гробмана" в ММСИ. Буквы

Гробман – случайная альтернативная рифма к Попкову: можно было пытаться сделать что-то внутри официальной карьеры и кратера официального бытового канона: советский быт как он есть, а можно было изобретать мир заново, отсчитывая его от себя; чем, собственно, и занимались художники «второго авангарда», эмблематическим центром которого искусство Гробмана и является.

Только это никакой не «авангард», конечно же, но классический «модерн», точнее, «модернизм», но нам к терминологической путанице не привыкать.

Интереснее зафиксировать, что отход от разрешенных практик, куда-то в сторону, в параллельность и даже перпендикулярность, даёт возможность гипотетического, но выхода в «спасение».

Или даже «входа»: сама логика иносуществования отводит тебя от сермяги, покрытой пеплом медленного самоуничтожения (что особенно наглядно видно на выставке Попкова), постоянно уводя, всё дальше и дальше, куда-то в сторону.

Гробмана модернизм завёл в Израиль, но тоже ведь не в конкретный Израиль с его бытовым изводом, а на достаточно условную территорию «творческого духа», существующую и дающую возможность существовать по иным, энергетически насыщенным и концентрированным законам.

Когда одной ногой ты в быту и возле холодильника, но другой – во «внутренней Италии», забитой шедеврами и артефактами: до возникновения в Тель-Авиве Гробмана, территория эта совпадала сама с собой как в географическом, так и в культурном смысле.

Изобретая себя и собственный <творческий, художественный> путь, Гробман открыл в Израиле совершенно новую территорию вненаходимости, и это, между прочим, крайне важное, эксклюзивное, можно сказать, открытие: Италию, куда все ездят за искусством, открыть легко, но попробуйте уплотнить изначально пустой, каменисто-скалистый мир пустыни…

Гробману это удалось и теперь, на выставке в Ермолаевском, он (важно отметить, насколько это весёлый, «лёгкий» и оптимистичный художник) щедро делится этой параллельностью собственного избытка.



Ретроспектива Гробмана в Ермолаевском
«Ретроспектива Гробмана в Ермолаевском» на Яндекс.Фотках

Фоторепортаж с выставки: http://paslen.livejournal.com/1763426.html

Тут, однако, в гостевом статусе Гробмана, заключено одно важное для нынешней ретроспективы, обстоятельство: первую половину жизни Гробман прожил в Москве, поэтому он сейчас и возвращается сюда не как гость, но как коренной москвич, свой среди своих, которым, вроде как, ничего объяснять не надо.

С другой стороны, во-первых, как модернист (тот есть, автор персональной мифологии), а, во-вторых, классик еврейского искусства, Гробман нуждается в детальном прояснении – особенно для нынешних, совершенно беспамятных зрителей.

Гробман – художник с «ключом», поэтому для устройства выставки, на мой вкус, необходим взгляд не изнутри его «стиля», но немного со стороны – при этом, прописывающий общий контекст времени, в котором Михаил работает.

Важно сравнение с тем, что было и есть (что осталось): именно такой взгляд со стороны (не зря я начал свою запись с упоминания параллельно проходящей в Академии Художеств выставки Попкова) позволит подчеркнуть особость индивидуальных достижений израильского классика.

(кстати, технически это сделать очень просто: чета Гробманов обладает первоклассной коллекцией советского неофициального искусства и небольшие алтари, сооружённые из этой коллекции на каждом из четырёх экспозиционных этажей) позволили бы навести мосты с эпохой и окружением)

Я не зря назвал Гробмана «центром второго авангарда»: выставка в Ермолаевском показывает массу влияний, которые Гробман испытывал в разные периоды своего творчества.

Здесь и русские художники рубежа XIX- XX веков, здесь и его коллеги (особенно эффектен многочастный оммаж Виктору Пивоварову или работы, отсылающие к техникам Зверева и Яковлева), как советского, так и иностранного происхождения.

В Ермолаевском видно, как Гробман смешивает на своей палитре «красочки» чужих влияний, для того, чтобы создать из этого свой собственный, неповторимый метод, движущийся от живописной многослойности к всё большей и большей концептуальности и иероглифичности.

Собственно, куратор выставки, Лёля Кантор-Казовская построила свой четырёхэтажный рассказ о Гробмане именно таким образом: конечно же, это не четыре отдельные выставки, но единый рассказ о том, как изменилась манера художника после переезда на новое место (самый большой стилистический слой приходится на границу между шестидесятыми и семидесятыми, когда Ира и Миша переехали в Тель-Авив), и как там она эволюционировала, становясь всё более и более линейно-условной.

Развитие Гробмана, если по Кантор-Казовской, идёт по пути истончения живописной самодостаточности – со временем (особенно это очевидно, когда с четвёртого этажа спускаешься на третий, а, затем, на второй) работы художника становятся всё менее многоцветными и всё более плоскими, что ли, скульптурными.

Контур становится всё более жирным и непроницаемым, фигуры всё более схематичными, а букв и надписей становится всё больше и больше.

И они, занимая всё большее и большее живописное пространство, стараются вытеснить «фигуративное» на периферию зрительского внимания, сами став изображением и фигуративностью.
На четвёртом, самом «раннем» этаже работ с буквами почти нет, на третьем их уже много, но они не доминируют.

Надписи нарастают на втором уровне экспозиции, чтобы окончательно заполнить, заполонить первый этаж, где показывается «пост-искусство».

Но при этом Гробман не становится литературоцентричным автором: буквы выполняют функцию живописных пятен и почти абстрактных клякс – все эти многочисленные неполиткорректные лозунги (сионистские, антипалестинские и противоглобалистские), любая идеологическая мишура оказывается лишь кирпичиками для создания собственного мифа-мира.

Так Пелевин ваяет из информационного мусора свои личные, параллельные реальности, миры-виноградины.

Реалии окружающей действительности Гробман перерабатывает, как и положено «зрелому модернисту» в иероглифы внутреннего олимпийского покоя, решая, при этом, сугубо пластические, самодостаточно художественные, задачи.

Особенно очевидным это становится рядом с коллажами, показанными на втором этаже и развешенным рядом с музейной лестницей – в них Гробман работает с готовыми информационными блоками, которые перетасовывает, смешивая, казалось бы, несводимые рядом предметы в сюрреалистической ажитации.

И влияние сюрреалистов, таким образом, оказывается не менее важным, чем отсылки к Ларионовским примитивам или геометрическим композициям Клее и Миро.

Причём, если внимательно приглядеться к датировкам работ, видишь, что Кантор-Казовская (вводя в контекст семидесятых годов артефакты с буквами из шестидесятых, например) специально нарушает хронологический принцип работ, группируя их по стилистической, а не временной валентности.

То есть, это не столько ретроспектива, сколько крайне внятное, концептуально простроенное, кураторское высказывание о своем собственном видении творческого пути.

Для меня эта выставка – не итоговая, но, напротив, самая что ни на есть начальная, с неё, как говорилось в одном фильме, «всё только начинается»: Москве показали большого, жирного художника, долгое время присутствовавшего, по вполне понятным причинам, как бы на периферии искусствоведческого внимания.

Нынешние «4 выставки» вполне подходят для начала канонизации весёлого гробмановского искусства; и, при правильном расположении «звёзд», они могут стать огромной зрительской и музейной прибылью – ведь все мы стали богаче на один самодостаточный и пластически полноценный мир – что важно особенно сейчас, в ситуации полнейшей растренированности местной арт-сцены и утраты внятных критериев художественного качества.

Гробман – счастливая и уникальная фигура для сопряжения нескольких разномастных контекстов – местного (русско-советского), западного (концептуально-концептуалистского) и еврейского (актуально-израильского).

Гробман не порывает с традицией, как это принято у нынешнего «постискусства», но продолжает и развивает её, обогащая актуальным содержанием.

Как показывает нынешняя выставка в Ермолаевском переулке, Гробман – классик музейного уровня, готовая глава в истории искусства, причём не только российского и теперь крайне важно работать над закреплением этого статуса.

Как на «исторической», так и на его «малой» родине.

Кажется, в Израиле (в стране с, мягко говоря, не очень плотными художественными традициями) с продолжением процесса канонизации, никаких сложностей быть не должно.

Вот и «наши» очень даже вовремя постарались.

Встроились в тренд.

«Открыли» художника (примерно так, как в нынешней Третьяковке сейчас «открывают» Гончарову, очевидно восставшую теперь во всей своей красе, полноте и величии, при том, что все эти годы искусство Гончаровой никуда не исчезало, было, ведь, длилось для знатоков и специалистов как одно из важнейших явлений русского авангарда).

Дело за малым – продолжением внятной выставочной истории и работой над формулированием искусствоведческого «ключа», позволяющего отдать должное грандиозному и всегда молодому духом мастеру: крайне важно, чтобы опыт и достижения индивидуалиста и одиночки стали доступны как можно большему количеству народа.


Locations of visitors to this page
Tags: Израиль, ММСИ, выставки
Subscribe

  • АМЗ

    Поймал себя на мысли (точно поцеловал мысль в лоб; встретился с ней как нос со стеклом), что живу в очень, всё-таки, странном месте: посёлок АМЗ…

  • Мои последние тексты в Топосе

    Заливной язык — Роман М. Гиголашвили "Захват Московии" вызвал споры и даже неприятие, так как перед критиками было поставлено зеркало, в…

  • Мои новые тексты в Топосе

    Каллима. За облаками — Выставкой А. Каллимы "Считай, что тебе повезло..." винзаводовская галерея Марата и Юлии Гельман закончила многолетний…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments