paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Венецианское стекло-1. Фотографическая конвенция (1). Поэзия и карты


Фотографа ведь можно даже уподобить ленивому поэту, точно так же вытягивающему из воздуха некое сгущение, языковое и семантическое, до него не бывшее, с помощью игр ума, ловкости рук и пристальной внимательности к окружающему миру.

Для того, чтобы снимок заговорил, попав в систему опознаваемых координат, когда его изображение воспринимается как конвенциональное, нужны усилия, схожие с усидчивостью прозаика, тогда как зарифмовать куплет «на случай» может практически каждый.

Чем ещё хороши туристические центры – возможностью расслабленного фотографирования.

Вероятность быть зафиксированным здесь входит в общепринятую конвенцию, это как погода, от неё не спрячешься.

Приезжая в Венецию все как бы заранее подписываются под виртуальным договором стать частью разноязыкой толпы, постоянно попадающей в кадр – от этого же тоже никуда не деться, поэтому человек в фотоаппаратом в Венеции неопасен.

Как правило, это ошалевший от необъятной красоты турист, желающий увезти с собой как можно больше складок местного ландшафта.

Кстати, о хватательном рефлексе.

Бороться с ним можно лишь переведя его в сознательную (осознанную) плоскость.

Собственно, все эти многочисленные торговцы с сувенирными палатками паразитируют на хватательном рефлексе своих современников, обязательно впадающих в ступор (если есть «венецианский синдром», то он, видимо, заключается именно в этой чистке причастности) среди мостов, каналов и фасадов.



Вокруг да около. Первые дни
«Вокруг да около. Первые дни» на Яндекс.Фотках

Постоянно же, на каждом повороте или изгибе улицы открываются такие прекрасные виды (там водная гладь блеснет, выгибаясь серебристой спинкой, там солнце упадёт в расщелину между домами, сделав угол молчаливой кампо по новому обитаемым), что невозможно удержаться – камера сама вспархивает в руки, пальцы автоматически жмут на спусковой курок.

Все мы жертвы веницейского автоматического письма: город, что сам себя пишет (написал уже давным-давно), щедро делится возможностью умозрительного (и фотографического) продолжения.

Все знают, Венеция ровна романтике, возможности любовного свидания, когда можно пассивно плыть вслед за декорациями, никак особенно в них не вкладываясь.

Разве что деньгами или, вот, фотографированием.

Отчасти, зрительской пассивностью, всё это напоминает демона телевидения, развлекающего потребителей ровно столько сколько хочется.

Так и здесь – регулируешь свои взаимоотношения с городом чередуя укрытия и торжественные выходы на улицу, где всегда люди, шум-гам, постоянное шевеление пейзажа, причём, не только неба, но и солнечных бликов, бегущих по каналам и окнам, торговой активности соседей, постоянной растерянности заплутавших туристов, тычущихся в карты подобно рыбам у края аквариума.

У этой постоянной городской особенности есть одно важное следствие – в Венеции не стыдно быть чужаком: здесь все такие.

И если в Москве понимая, что можешь заблудиться, бросаешь взгляд на карту-схему метро украдкой, как бы из вольного любопытства, здесь даже не думаешь прятать бедекер.

Ходишь с ним в обнимку, как с барсеткой (сколько раз по надписям на обложке путеводителя определялось кто рядом с тобой, из какой страны приехал).

Но погодите сравнивать эту особенность венецианской жизни с оголёнными плечами Курагиной («...на Элен был уже как будто лак от всех тысяч взглядов, скользивших по ее телу…»), речь следует вести не о городском самолюбовании, но самобичевании и самоистязании, лишающем Венецию остатков сил.

Сложно проследить и зафиксировать эту закономерность, но для меня существование её безусловно и схоже со сквозняком, охлаждающем стены, не давая им, болезным, нагреться до чаемого теплокровия.

Раз уж однажды мы решили, что Венеция антропоморфна (и даже повышенно физиологична), то полноценная температура её кровоснабжению жизненно необходима – именно она и стоит на границе, отделяющей жизнь этого странного города от превращения в археологическую руину.

Если вернуться к фотографированию, то это же важный косвенный, но тест на цивилизационную вменяемость.

С одной стороны, фотографирование (как символ прорыва к правде) запрещено в тоталитарных государствах, с другой – фотографирование без согласия характеризует перехлёсты политкорректности западных демократий, вполне справедливо пекущихся о соблюдении прайвеси и защите прав отдельного гражданина.

Именно поэтому должны быть ничейные, почти нейтральные территории, жертвующие собственной кармой во имя торжества вненаходимости, маркированной возможностью тотального фотографирования.

Впрочем, Венеция старается, как может, выправить ситуацию почти повсеместным запретом фотографирования внутри замкнутых и закрытых пространств церквей и музеев, который, правда, мало кто соблюдает.

Впрочем, до тотальной фиксации города нам всем ещё далеко.

Туристы, как правило, скапливаются на своих конкретных «муравьиных тропах», шаг в сторону и вот ты уже попадаешь на территории тихие и пустые (кажущиеся едва ли не заброшенными), поэтому «лак от всех тысяч взглядов» блестит и бликует только там, где глазу есть зацепиться за нечто выделенное в дополнительный пунктик, тогда как весь прочий город продолжает плыть в почти полнейшей непроявленности.

Это, кстати, хорошо видно при расстановке геолокаций и тэгов, что явилось для меня одним из самых изумляющих открытий внутри веницейской жизни.

Именно плотность соответствий при попытке запостить снимок в тот или иной блог (или же просто зачекиниться) выдаёт почти везде (между прочим, даже на площади Сан-Марко и его окресностях) весьма приблизительные параметры.

Конечно, основные достопримечательности, от Часовой башни до кафе «Флориан» всплывают почти мгновенно, но более детальная разработка карты – время какого-то совершенно непонятного будущего.
Венеция – один из самых тщательно зафиксированных городов мира – от спутниковых карт на Goggle-map до развёрнутых «круговых» панорам и проработки мобильных приложений, но всё это, если честно, мало помогает сиюминутной ориентировке на местности.

Есть какая-то странная пропорция между изученностью ландшафта (в одном только музее Каррер раздел карт – едва ли не такой же интересный и насыщенный, как пинакотека) и растерянностью человека внутри туристических дорожек.

Жёсткая логика по-строения города, структура его паутины, открывается не сразу, но спустя неделю-другую, когда всё точно устаканивается с помощью ног, превращаясь в привычку, поверх которой и начинает проступать логика, но даже врагу не пожелаешь оказаться здесь внезапно и без сподручных средств.

В книге «Венеция. Прекрасный город», Питер Акройд посвящает венецианским картам едва ли не больше текста чем венецианской живописи.

В ней он пишет о городских картах уже ближе к концу, в главе, собирающей «главные» венецианские «мифы» (среди них карты, дух венецианского братства, музыка и ночь как самое «правильное» венецианское время).

«Карта фиксирует границы. Венеция всегда стояла на границе. Её называли шарниром Европы. Во всех своих действиях она, по сути, обладает всеми признаками границы – порогового пространства. Она есть вечный порог – не то земля, не то море. Она посредине, между древними имперскими городами Римом и Константинополем . Здесь Италия встречалась с Востоком, и Европа в самых общих чертах встречалась с Африкой. Здесь можно было сесть на корабль, отправляющийся в Левант и оставить позади христианский мир. Вот почему некоторые полагали, что священная миссия Венеции состоит в объединении западных христиан с остальным миром – с греческими христианами на Босфоре, а так же с наследниками ислама и индуизма…»

Что Венеция успешно делает и сейчас, правда, уже не на торговом, но на туристическом «поле».

В этой главе Акройд приводит слова Фра Мауро, бенедиктинского монаха с Мурано и важного венецианского картографа XV век: «Моя карта… всего лишь один из вариантов реальности. Она может быть хоть сколько-нибудь полезной только как орудие воображения. Я полагаю, и самый мир следует рассматривать как совершенное произведение искусства и проявление безграничной воли…»

Нужно ли говорить, что само слово <фотографическая> карточка происходит от слова «карта»: все мы, снимая Венецию, пытаемся выстроить свои собственные варианты реальности, подстроить реальность под себя?

Нужно ли говорить, что все наши снимки, многочисленными незримыми нитями связанные с нутряными (непрописанными на поверхности) мотивациями и ситуациями конкретного момента, не говорят столько всего стороннему зрителю, как его автору?


Locations of visitors to this page
Tags: Венеция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments