paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Первый и Пятый фортепианные концерты Бетховена. Р. Бухбиндер, ГАСОР. КЗЧ

Сначала, как и было вчера обещано, про то, как ноги слушают музыку. Впечатление формируется в голове – изморозью с изнанки, всё более и более укрепляющейся и всё более материальной. Так зимнее окно, поначалу лишь слегка покрытое снежным узором, индевеет, становится непрозрачным если градус продолжает падать.
Так и здесь: общее впечатление падает вниз, формируясь по ходу движения, пока не начинает собираться в ногах, всячески уплотняясь и утрамбовываясь. Но ноги слушают музыку с двух сторон – по паркету ведь тоже распространяются звуковые колебания, встречаясь со спущенными вниз узаконенными всем телом реакциями где-то в области колен.

Ещё заметил. Время от времени, если концерт захватил, разрешая рассеянность (когда перестаёшь себя контролировать с прежней отчётливостью, когда допускаешь автоматизм телодвижений, как бы отделённых, отдалённых от процесса слушанья), ловишь себя на том, что бёдра вдавливаются в край кресла – точно это усилие помогает музыкантам работать бесперебойно и на должной музыке высоте.
Вдруг чувствуешь (начинаешь чувствовать) эту свою слегка болезненную спаянность с краем, волевым усилием разрешаешь бёдрам расслабиться, отпустить ситуацию на волю – раз уж она действительно (как в летящем над облаками самолёте) от тебя не зависит.
Протяжённость от бедра до колена и есть место, где внутренние впечатления перестают быть осознанными, превращаясь в чистое музыкальное пространство, точно так же задействованное в слушанье как нос или же глаза.


Для второго концерта цикла Рудольф Бухбиндер оставил Первый фортепианный концерт Бетховена и Пятый, то есть, первый и последний, видимо, решив продемонстрировать единство и борьбу противоположностей в их биографическом развитии.

И в самом деле, концерты эти полны предчувствий, эскизов к будущим симфониям, точно раскрывающим в недалёком будущем предварительные наброски во всю потенциально возможную широту. Кажется, это одно из важнейших свойств фортепианных концертов Бетховена в нынешнем их австро-российском исполнении – постепенно обрастать плотностью и конкретикой, многочисленными оборотами сложности и мастерства.
Если в Первом фортепианном концерте двадцатипятилетний композитор вываливает перед изумлёнными слушателями всё, что только было накоплено в раннюю пору (венскую публику, перекормленную изысканными музыкальными приношениями обязательно нужно было изумить), то последний, Пятый, оказывается максимально сложным из-за постоянно развивавшегося бетховенского стиля, берущего, по нарастающей, одну высоту за другой.

Так и есть: Бухбиндер объединяет два этих лакомства одной программой, повышая градус внутренней раскованности и эмоциональной вовлечённости. Кажется, программа второго вечера ему интереснее (ближе, роднее) ещё и оттого, что сыгранность с оркестрантами «Светлановского» Государственного академического симфонического оркестра России, достигает нового уровня единения.
Бухбиндер играет с прежней сдержанностью, лишь добавляя в свои трактовки немного иронии и светлого чувства, открыто радуясь бескорыстной «игре в Бетховена».

Хотя, да, общий настрой концерта остаётся прежним: Бухбиндер не спрашивает, как это принято у русских пианистов, но отвечает (причём сугубо утвердительно). Это у него не размышление, но констатация, чёткая, хотя и многомысленная. Бетховен Бухбиндера – не заоблачный олимпиец, охватывающий взором бездны и выси Мiра, но вполне земной (хотя и без заземления), азартный человек, способный так выстроить концерт, чтобы солист мог управлять оркестром, не отходя от рояля.

Следить за Бухбиндером, эффективным управленцем музыкой, было одно удовольствие: лишённый какой бы то ни было позы, он играл возвышенно и вдохновенно в вполоборота к оркестру.
Ему не нужны постепенно накапливаемая сосредоточенность на собственной персоне и партии; жесты, обычно маркирующие сценическое священнодействие (на фасаде КЗЧ многометровые афиши Бухбиндера и Мацуева, призывающего помочь пострадавшему Приморью висят рядом и вряд ли можно найти две более диаметрально противоположные исполнительские манеры) как волшебство отсутствуют у Бухбиндера напрочь: обладающий острым чувством стиля и понимающий, что такое "пошлость", пианист упивался свободой, даруемой ему мастерством и знанием, щедро делился своим умением с оркестрантами, которые тут же возвращали ему всё это с горкой.

По нынешним временам – большая смелость быть «тихим», незаметным. Умным. Культурным. Не бояться пауз, из-за которых (и в которых) столичная публика, бегущая тишины, начинает нервно кашлять и шуршать фантиками. Растягивать остановки, не поддаваясь на провокации, не комкать затверженный рисунок, обретая внутри него покой и волю. Главное открытие этих двух концертов– жгучая современность Бетховена, гораздо более радикального и изобретательного, чем все авангардисты, от концептуалистов до минималистов, вместе взятые.

С этим знанием, конечно, не побежишь тут же в пластиночный магазин: такая тихая лирика прописывается лишь для «наружного употребления» вживую (на концерте), однако, всегда важно знать о возможности иных подходов и совершенно иного существования внутри до самосожжения заезженного репертуара.

Удивительное, удивляющее сочетание одухотворённой дистанции и мнимой (видимой) простоты.
Ну, а что ещё можно противопоставить вакханалии всеобщей (не только звуковой) разнузданности?
Лишь собственное джентльменство. Только трезвость и нежность.


Locations of visitors to this page
Tags: КЗЧ, концерты, физиология музыки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments