paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

В. Короленко "История моего современника"

Поначалу книга (четыре тома в двух книгах) кажется неподъёмного объёма, но быстро втягиваешься. Тем более, что начало – крайне обаятельное и обстоятельное описание детства.

Житомир. Затем Ровно. Деревня летом, гимназия зимой. Явный польский крен (мать полячка), из-за чего, почему-то, постоянно интересовался – перевели ли «Историю моего современника» в Польше. Плюс сильные украинские влияния (с отцовской стороны). Плюс насильная русификация (особенно актуальная после подавления Польского восстания). И, разумеется, евреи со своей чертой оседлости.

Глухие годы в самой что ни на есть глухой провинции, тем не менее, душистой, тёплой и светлой – скрещенье этносов (языков и обычаев) создавало неповторимый палимпсест, веяло от которого не затхлостью, но лёгкостью бытия, впрочем, присущей всему мировосприятию Короленко, что бы с ним не происходило.

Смерть отца. Обнищание семьи. Попытки учёбы в Петербургском технологическом, затем – в Московской Петровской академии. Богема, пьянство, голод. Революционный романтизм. Участие в кружках. Петиция против произвола. Арест.

Скитания начинаются уже в первом томе: народникам, желающим изучать своих кормильцев дали есть такую возможность полной ложкой. Вряд ли бы Короленко по своей воле забирался бы жить на самый край Пермского Края, надолго застревал бы в Вологде, Вышнем Волочке, Иркутске, Якутске и много ещё где (всего не перечислишь).

Интересен пафос поиска чего-то настоящего, двигавший молодым человеком. В «студенческих» главах Короленко, нормальный режим обучения которого долго не складывался, постоянно пишет о том, что вокруг него живут «настоящие» студенты. Впрочем, превращающиеся, при первом приближении (ну, или совместном проживании, в особенно отчаянных лодырей и бездарей).

Посидев в тюрьмах, пройдя этапы и поселения, Короленко точно так же разочаровался найти «настоящий» народ, думами о котором были забиты все, более или менее, светлые, думающие головы России 60-80 годов XIX века.



Мне, конечно, было интересно посмотреть как же эти головы выживали в эпоху страшной реакции, гонений и цензуры. Оказывается, вполне себе насыщенно и продуктивно выживали. И на поселениях, оказываясь в обществе себе подобных, продолжали развиваться как физически, так и духовно.

Особенно меня удивило (не знал о такой особенности административной жизни царской России), что ссыльного, пребывающего в тот или иной город, тут же вели на встречу с губернатором, который знакомился, общался, составлял впечатление, иногда даже и предлагал заходить ещё. Причём в любое время суток. По мере появления потребностей.

Разделяя литературу на подцензурную и свободную, люди прекрасно осознавали границы дозволенного – причём, как в книгах, так и в жизни. Вырабатывали собственные механизмы сопротивления, кажущиеся сегодня несколько наивными: к сожалению, сегодня, всеми этими наработками воспользоваться невозможно.

Во-первых, царский режим, несмотря на повальные репрессии и отдельные казни, кажется сегодня весьма травоядным.

Во-вторых, что ещё существенней, жить со светлым идеалом, ждущим тебя впереди, много проще, чем жизнь в знании о том, что все эти идеалы оказались ложными, вредными и принесли такое количество горя, каким ни один царь-император «похвастаться» не может.

Полный исторический цикл закончился и возникают совершенно новые «законы и правила». Впрочем, это уже не к Короленко, умершем при Советской власти, когда все его битвы (впрочем, сам он себя революционером не считал, называя «наблюдателем»), лишения и страдания (особенно за маменьку переживал, путешествовавшую вслед за своими ссыльными сыновьями то в Кронштадт, то в Красноярск) оказались незряшными.

Цивилизация, подобно жизни каждого эмансипировавшегося человека, проходит стадии становления и стандартизации, наступающей на первородный хаос.

Институты и институции внутри общества или отдельного человека, первоначально возникают как «облака хаоса», чтобы постепенно, стесавшись и структурируясь, превратиться в готовые (и более механические блоки).

Эта тема многих книг М. Фуко (реконструирует ли он возникновение клиники, дисциплинарных пространств или же понятия безумия или сексуальных практик) постоянно всплывала в голове, пока я читал Короленко, даже не из-за того, что он угодил в ссылку на одном из начальных этапов формирования массовой репрессивной системы, но ещё и, оттого, что по мере взросления, детально описанного в «Истории моего современника» меняется сам человек и его интересы.

Как из рассеянного облака, способного стать кем/чем угодно вызревает ядро, определяющее всю дальнейшую жизнь.

«Детские» части книги можно было бы с некоторой натяжкой, но, тем не менее, назвать «прустовскими» - на русский (малорусский), местечковый лад, но вполне раскидисто модернистский как по форме, так и по содержанию.

Первая смерть, первая любовь, смена времен года, наивное богоискательство, отношения с родителями (и родителей между собой), обрамленное этнографически вычурным оформлением, накрывают читателя с головой.

Однако, дальнейшая социологизация сушит не только жизнь автора, но и стиль книги, постепенно превращающейся в портретную галерею революционеров и мучеников всех типов и мастей.

Точно отныне над Короленко довлеет сверхзадача запечатлеть «навечно в памяти народной» каждого встречного и даже поперечного (шпионов, стукачей, предателей, провокаторов).
Став хроникёром своей собственной «Республики ШКИД».

Чем дальше в лес (в Сибирь, на север), тем плоше язык, тем реже метафоры и банальнее умозаключения. Возможно, это связано с резко прогрессирующей старостью (Короленко начинал книгу сразу после своего 50-летия, а последняя часть, обрывающаяся возвращением из ссылки, так и осталась недописанной), а, может быть, и с истончением замысла.

Сам Короленко (хотя и неоднократно называет себя в тексте по фамилии) не считал «Историю моего современника» воспоминаниями или мемуарами, задумывая нечто вроде беллетризованной автобиографии. Экранизации воспоминаний, слегка от себя отстранённых.
Отодвинутых на расстояние пережитого.

В предисловии он чётко очерчивает правила игры: «эти записки не биография, потому что я не особенно заботился о полноте биографических сведений; не исповедь, потому что я не верю ни в возможность, ни в полезность публичной исповеди; не портрет, потому что трудно рисовать собственный портрет с ручательством за сходство…»

Но и «я не пишу историю моего времени, а только историю одной жизни в это время, и мне хочется, чтобы читатель ознакомился предварительно с той призмой, в которой оно отражалось. А это возможно лишь в последовательном рассказе…»

Человек под прессом явлений, его формирующих и событий, довершающих путь формирования. Я-то всё ждал резкой перемены «участи» персонажа в связи с его писательством, но она всё не наступала и не наступала.

Точнее, участь Короленко в книге меняется постоянно, поджариваясь как на вертеле со всех сторон, но не под воздействием каких-то внутренних вех (в книге нет вообще ничего ни о личной жизни автора, ни о его творческом «вызревании»), но под напором времени и людей, этим временем ему подкинутых.

Именно поэтому – «so many people», а о первых повестях и рассказах упоминается вскользь и постфактум, мол, возвращаясь из тюрьмы, заглянул в редакцию, где меня порадовали: рассказ принят.

Ну, вот и славно. Вот и хорошо.


Locations of visitors to this page




Очерки В. Короленко "У казаков": http://paslen.livejournal.com/1345871.html
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments