paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Жизнь Анри Брюлара" и "Воспоминания эготиста" Стендаля

«Жизнь Анри Брюлара» рассказывает жизнь Стендаля от рождения и до приезда в Париж. Точнее, в Милан, который был после переезда в Париж.

Следующие «Воспоминания эготиста» описывают несколько лет столичной жизни, как бы являясь продолжением «Жизни Анри Брюлара».

Хотя писалось всё в обратной очередности: скучая на римской дипломатической службе, Стендаль написал сначала о Париже, затем решил исповедоваться о детстве и отрочестве – да так, чтобы дух захватывало от искренности предъявленного.

Никаких особых сенсаций и, с точки зрения современного человека, саморазоблачений в «Жизни Анри Брюллара» нет.

Нелюбовь к отцу, увлечённому тёткой Серафи. Ранняя смерть матери: Анри потерял своё самое любимое существо когда ему было семь. Желание смерти тётке Серафи, которая гнобила и тиранила из-за скуки и скверного характера. Радость от того, что тётка Серафи, наконец, умерла. Раннее пробуждение интеллектуальных аппетитов и чувственности. Вожделение к тётке Серафи. Отвращение к родному Греноблю. Жажда Парижа и разочарование в нём (нет гор), в салонах и богатых родственниках.

Поскольку главным для автора была правдивость, то за композицией он особенно не следил, набрасывая воспоминания о прошлом кусками самой разной конфигурации.

А затем комментируя это сносками про особенности «творческого процесса»: писал и мёрз. Или: написал двадцать страниц и выдохся. Или: бедро замёрзло в двух шагах от камина; дожди вторую неделю.

Это очень похоже на изобретение «мовизма», в котором писал свои последние книги Валентин Катаев: прихотливая композиция, за которую Стендалю (да и Катаеву) доставалось от критиков и литературоведов, сцепленная кругами неявных, кругом расходящихся ассоциаций; метарефлексия и постоянное обнажение приёма.



Никого не будет, кроме
«Никого не будет, кроме» на Яндекс.Фотках


«Я снова заявляю, что не стремлюсь описывать вещи такими, каковы они есть, но только моё впечатление от них. В этой истине должно убедить меня простое наблюдение: я не помню физиономии моих родных, например, моего славного деда, на которого я смотрел так часто и со всей любовью, на какую способен честолюбивый ребёнок…»

«Воспоминания эготиста» и вовсе делятся на дни написания, точно это дневник.
По сути, все «документальные книги» Стендаля (за исключением романов, тоже ведь, впрочем, отражающих писательскую психо-«реальность», но под другим конструктивным углом) и есть ныряющие друг в дружку дневники.
Поденные записи, окрашенные в разные дискурсивные тональности в зависимости от поставленных автором задач.

Выходит весьма цельный мета-текст, состоящий из разных жанрово прикрытых заметок, взаимодополняющих части общим контекстом писательской биографии.

И если такой подход вполне закономерен, ну, скажем, в травелогах, которые Стендаль превращает в порционно развешенную изысканную болтовню вокруг да около (имеем ли мы ввиду «Рим, Неаполь и Флоренция», в которых больше всего, вообще-то, Милана или «Записки туриста», объезжающего глухие места французской провинции), то эпистолярный, «регулярный» подход лежит в основе текстуальной архитектуры «Истории живописи в Италии» или, казалось бы, вполне утилитарно-путеводительских «Прогулок по Риму».

И тут особенно интересно наблюдать за тем, как авторская биография поворачивается перед человеком, постепенно, том за томом, погружающегося во все эти частные бумаги.

Скажем, если начинать это знакомство с тома писем, то главное в нём – переписка с младшей сестрой Полиной, следов которой, [сестры, конечно, а не переписки] между тем, практически не обнаруживается в «Жизни Анри Брюллара».

Ещё более занимательно видеть, как со временем меняются трактовки Наполеона и участия Анри Бейля в военных походах (снова письма, снова дневник итальянской компании 1811-го года), его отношения с любимыми женщинами.

Стендалю лучше всего удаётся передать сиюминутность ощущения – каждый раз он пишет то, что думает в эту конкретную минуту, считая ниже своего достоинства обращать внимание на постоянно возникающие противоречия.

Именно это, кажется, и делает его особенно свободным и неподконтрольным (неуловимым ни времени, ни моде, ни разнице восприятий).

Тексты Стендаля, полные нелогичности и несостыковок, таким образом, лишены «эмблематических элементов», легко застревающих в читательской памяти, где они обобщаются до уровня символов и стереотипов – даже пресловутая «кристаллическая решётка» из книги «О любви» или описание флорентийского головокружения, позже обозначенного «синдромом Стендаля» - это всего лишь несколько строк, брошенных в сторону.

Стендаль кажется нелогичным, поскольку контекст, внутри которого рождается фраза, скрыт, затемнён или отсутствует – причём, не только исторический или биографический, но и самый что ни на есть линейный – в этом Бейль оказывается вполне родственным нашим метареалистам и современной постпрустовской психолосложности.

Поразительно современный выходит писатель, несмотря на свою отрывистость (просто Бергсон со своими идеями длительности появится гораздо позже) непосредственно предшествующий Прусту.

Пробуждение памяти, вызванное пробежкой ассоциативных дорожек, нагляднее всего описывается в эпизоде смерти Ламбера, камердинера бейлевского деда и первого осознанного друга маленького Стендаля.

«Никогда не забуду его прекрасных чёрных бровей и производимого им впечатления силы и здоровья, ещё более заметного во время бреда. Я видел, как ему пускали кровь, видел, как после каждого кровопускания делали опыт со светом перед глазами (ощущение, которое я вспомнил в вечер сражения при Ландсгуте, кажется, в 1809 году).
Однажды в Италии я видел лицо св. Иоанна, смотрящего на распятие своего друга и бога; и меня внезапно охватило воспоминание о том, что я испытывал двадцать пять лет назад, когда умирал бедный Ламбер, - имя, которое он получил в семье после своей смерти. Я мог бы заполнить ещё пять или шесть страниц ясными воспоминаниями, оставшимися у меня от этого большого горя. Гроб забили, унесли…
Sunt lacrimae rerum (слёзы о бедствиях есть»)
Такое же волнение вызывают в моей душе некоторые мелодии Моцарта в «Дон-Жуане
».

Тщательность, с какой Стендаль описывает в письмах сестре Полине правила поведения и специфику атеистического мировоззрения (ближайшим аналогом здесь – юношеские дневники Льва Толстого, точно так же начинающиеся с «домашнего задания» и планов на всю оставшуюся), а так же разностильность его порхающего письма выдают главную задачу стендалевского творчества, скорее всего, им самим не слишком осознанную – изобретение во всей возможной для литературы полноте нового человека.

Того самого романтика-индивидуалиста, который и стал современным, легко узнаваемым типом, которым ощущает себя каждый читатель Стендаля. Окликая в его необязательной писанине то, из чего состоишь сам.

Ещё состоишь, ибо теперь, кажется, эта модель исчерпана, подошла к логическому завершению и мутирует во что-то иное.



Locations of visitors to this page


"Прогулки по Риму": http://paslen.livejournal.com/1717207.html
Письма Стендаля: http://paslen.livejournal.com/1710471.html
Дневники Стендаля: http://paslen.livejournal.com/1708151.html
"Рим, Неаполь и Флоренция" Стендаля: http://paslen.livejournal.com/1326878.html
"Записки туриста" Стендаля: http://paslen.livejournal.com/1318436.html
Выписки из дневников и писем Стендаля: http://paslen.livejournal.com/1706055.html
Выписки из "Истории итальянской живописи" и "Путешествий по Риму": http://paslen.livejournal.com/1714970.html
"Путешествие в Италию 1811 года:" http://paslen.livejournal.com/1712221.html
"История живописи в Италии:http://paslen.livejournal.com/1715247.html
Tags: Пруст, воспоминания, дневник читателя, нонфикшн, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments