paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Посещение Кирилловской церкви в Киеве

Войти в Кирилловскую церковь – всё равно как всплыть внутри грота, поднырнуть, прорвать пелену одного реалистического состояния чтобы оказаться в соседнем.

Его очевидная (одно)купольность, незаметная изнутри из-за частых перестроек, в едином порыве стягивает все боковые и центральные пространства под основной козырь.

Собственно, это движение вытянутого вверх (таким образом, как бы перевёрнутого) омута, и есть главное шевеление местного пространства, переживаемое глазом.

Шевеление, противоходом которому оказываются фрески, точно струящиеся и сползающие вниз по стене.

Снаружи, нос к носу, Храм напоминает брусок сливочного масла, но не ахти какого, а именно что советского – того самого, что айсбергом сахарной косточки (чем сильнее заморозка тем бледней её цвет) стоял в молочном отделе нашего продмага на куске промасленной обёрточной бумаги.

Продавщица в высокой накрахмаленной короне, тесаком отрезала от него, подмороженного и ломкого, очередные грани.
После писала химкарандашом на краю шероховатой бумажной пелёнки сумму покупки и ты шёл с этой уменьшенной моделью Собора в кассу.

Я хочу сказать, что внешнее состояние белой Церкви, едва ли не приземистое, равномерно распределённое между каменных складок, никак не соотносится с её начинкой.

Граница двух миров, не меньше.

Тем более если собирается гроза и корпус выбеленных стен, точно губка, жадно впитывает весь цитрусовый июльский свет, доставшийся нам в понедельничную нагрузку.


Чем темнее небо, тем светлее архитектурный слайд; тем существеннее и непререкаемее граница, пересекая которую, утекаешь в отрыв.

Тут ведь ещё важно сказать, что мы не сразу её нашли, долго петляли, сообразуясь с суровым голосом навигатора. Пересекали мосты, спускались в Подол, продолжительно нарезая по заторенным набережным и унылым промзонам: Кирилловская церковь стоит на холме среди оврагов, кипящих-выкипающих безнадзорной зеленью особой щавелевой густоты: знаете это состояние, когда старинный суп начал закисать, из-за чего на поверхности его собираются барашки, похожие на яичные облака…

…так и здесь: блуждали то вверх, то вниз, пока не заметили среди тёмного парка зелёные купола.

До последнего думал не найдём, успокоился лишь отметив этот промельк луковиц среди тяжеловесного нагромождения складок, прилепившихся к какому-то стадиону, который, тоже ведь, в свою очередь, приклеился к складкам нечленораздельного холма с явно дурным характером.

Это так странно, что вдали (когда в ландшафте) и вблизи Кирилловский собор - точно два совершенно разных строения.

Да, многократно перестроенных (и переписанных), но, тем не менее, сохранивших изначальную форму. Правда, внутри. С изнанки.

От XII века здесь мало что осталось; Врубель и прочие поздние наслоения, образуют яркие цветовые пятна-кляпы, лишний раз оттеняют древние фрагменты, рассеянные и размытые, обязательно самоуглублённые.

Словно бы проступающие сквозь струение умозрительного водопада. Точно стигматы или же воспаление, похожее на кожную сыпь, типа псориаза.

Годы, точнее века самостояния внутри гранённого стакана, заводят самозавод святых сюжетов, обглоданный до кости. Тот случай, когда внутреннее, до поры сокрытое, выступает внешним, запекшимся и уже не осыпающимся контуром.

Контур и есть, потому, главное для нас живописное приобретение на сегодняшний день.

Лучший Врубель – на хорах второго этажа, куда ведёт более чем крутая лестница из допотопных времён. То, что на первом этаже (Арх. Гавриил в одном месте и Въезд в Иерусалим в другом – особо не впечатляют. Возможно, слишком высоко).

Главное, что сделал Врубель – размещено по его, нависающему над входом, центру – апостольский ареопаг, фигуры которого связаны между собой весьма эффектными пуповинами, образующими гребёнку узора, заметного отовсюду, в том числе между прочим, и снизу.

Откуда святых не видно, а пуповину Святого Духа, вполне.
У неё толстый белый контур, заполненный синим.

Там же, наверху, спокойная смотрительница показала нам самые изящные врубелевские фигуры, находящиеся (если встать лицом к алтарю) в правой «княжеской» молельне.

Сейчас в ней то ли ремонт, то ли непонятно что, проход к фрескам закрыт рядом стульев. Смотрительница мягко пожурила нас за использование фотокамер, но встретив культурную вменяемость и раскаянье «специально приехавших из Москвы», отвела за стулья.

Блестящий сурик, вытянутые тела, по-византийски схематичные лики, впрочем, наполненные какой-то живой, будто подмигивающей, придурью (через пару месяцев после окончания работ, Прахов отправит молодого Врубеля в Венецию, где тот впервые увидит похожие, хотя и другого размаха, структуры собора Св. Марка)…

Так что мы слегка расслабились и, спустившись вниз, начали снимать святыни без зазрения совести. И надо ж было Юре спросить о том где изображён сам Кирилл (ведь если церковь Кирилловская, то логично было бы изобразить и самого предводилу).

Этот вопрос я переадресовал второй смотрительнице Храма, сидевшей «на воротах» и методично читавшей пухлые выпуски какой-то жёлтой, если судить по иллюстрациям, газетёнки.

Вахтёрша нехотя оторвалась от чтения, словно медленно возвращаясь к реальности внутри тусклого острова с православными изображениями, покрытыми вековой нервной дрожью.
Ну, или же, напротив, точно лампочка постепенного накаливания, вахтёрша начала плавно загораться изнутри. Истерикой.

Она едва ли не буквально взорвалась потоками громокипящей хулы, воспринимавшейся в этом отзывчивом акустическом пространстве весьма агрессивно.

Как если вот сюда, рядом с относительно новым, мерцающим электрическими свечами алтарём (между прочим, включающим четыре канонически исполненных Врубелем лика, в том числе и св. Кирилла) внесли и подвесили под погоны потолка что-нибудь типа мобиля Калдера, отныне ввинченного в чужеродное ему пространство без какого бы то ни было ощущения контрапункта.

Оказывается, она за нами всё это время следила. И, вероятно, ждала когда все фоточки будут сделаны и мы пойдём домой, тут-то она и захватит – что? Трофей!

Оказывается, что фотографируя здесь мы оскорбляем Господа нашего, который не останется равнодушным к бесчинствам нашим, но и обязательно нас покарает.

Когда ж я невинно уточнил: кто, собственно, уполномочил её говорить от лица Бога, она поняла, что православная агитация не канает. Ну, и включила инферально-коммунальную.

Она обвинила нас в том, что мы осквернили то, что они, не щадя живота, сохраняют для будущих поколений, для, в том числе, наших собственных внуков и правнуков. И что «не надо делать из меня дуру, я всё видела. Вы немедленно уничтожите все снимки в вашей камере, или...» На или служка споткнулась.

С видом «попробуй, отбери», я протянул ей айфон со всей своей богомерзкой партизанщиной, но вместо того чтобы выхватить его из моих рук и надругаться над плодами съёмки она отпрыгнула от меня как от проказы в сторону алтаря.

Выкрикивая на ходу (чего-то испугалась?) бессвязные, весьма странные обвинения, даже боком совершенно не привязанные к реальности.

Нам надо отдать должное – мы сделали её трудовой день.
Зявившись к закрытию, помогли найти выход накопившемуся за день гною.

Фрески в этот момент точно потускнели. Сжались.
Хотя, скорее всего, вахтёрша прошлась по периметру стен, отключая прожектора подсветки. Или же из-за того, что пошёл дождь, застучавший по куполам, выдувавший внутри себя полость в виде опустошённого церковью пространства.

Но впечатление всё равно от Храма оказалось осквернённым.

Или, как минимум, смазанным – эквалайзер восприятия (в этот раз он представляется мне в виде системы колоколов на звоннице, нескольких больших и россыпи малых, повязанных друг с дружкой канатами разной длины и толщины) способен посыпаться из-за любой маломальской мелочи. Тогда как откровенное кликушество тянет на самое что ни на есть отягчающее обстоятельство.

Возникает альтернатива: воспринимать красоту собственными силами, заболоченными под старость лет ватой одряхлевшей памяти, нуждающейся в костылях гаджетов (вышел, забыл) или идти наперекор правилам, помогая завтрашнему себе вспомнить как оно там на самом деле было с помощью партизански сделанных фот.

Ибо мне, ну, никак не удаётся совместить эти два противоречивых тренда. Обычно, увидев запрещающие записи, я не фотографирую. Воздерживаюсь, да. Но для Кирилловской церкви решил сделать исключение.

До меня тут как-то стало доходить, что запрет на изображения (а зарисовывать можно? А, натренировав глаз до полного слияния с фреской, можно ли уносить с собой точный слепок фигур на стене, запечатлённый на сетчатке?) связан с наивной, но, тем не менее, как показывает практика, весьма действенной идеей сохранения ауры.

Беньямин особенно проницателен там, где констатирует: аура возникает из культового (ритуального) характера артефактов.

Нынешнее наслаждение художественными творениями, тем более находящимися где-нибудь на городском (районном, ландшафтном, страноведческом) отшибе и, таким образом, нуждающихся в археологии дополнительных усилий, есть вполне явно реализуемый архетип паломничества к святыням.

Отнимая у нас право уносить изображения с собой, таким образом, служители обряда думают, что сохраняют картинам и оформлениям их бессмертную душу.

Самое удивительное, что именно так оно и происходит; осознанно или нет – дело десятое.

Тотальный запрет на фотографирование покоев Дворца Дожей в Венеции (ну, или в любом другом крупном узилище культуры) связан не с желанием продать как можно больше путеводителей и открыток (мало что ли репродукций выложено в интернете), но с сохранением желаний масс побывать в закрытом и защищённом от вторжений извне месте.

Которое, к тому же, невозможно захватить с собой.
Которое осуществляется, как театр или пар, только здесь и сейчас.
Которое только так и может осуществляться.

Беньямин (а вслед за ним, между прочим, и Маккарти) пишет о столь мощном мистическом воздействии некоторых икон, что их почти всегда держат закрытыми в заалтарной части, лишь по большим праздникам вынося наружу.

Сокрытость объекта помогает сохранению его силы, обращённой не столько на людей, сколько на Высшие силы: «Культовая ценность как таковая прямо-таки принуждает, как это представляется сегодня, скрывать произведения искусства: некоторые статуи античных божеств находились в святилище и были доступны только жрецу, некоторые скульптурные изображения средневековых соборов не видны наблюдателю, находящемуся на земле…»

Напомните, кто из зодчих, сооружавших купол (или расписывающих его?) ссылался на ангелов? Брунеллески? Микеланджело? Корреджо в Парме?

Душа объекта жива до тех пор пока не пришпилена, пока не растаскана по мелочам и углам, пока её можно накапливать путём категорических запретов.

Единственного средства борьбы с поточным туризмом (что актуально, конечно, не для Киева, но для Венеции или Рима).

В этом служители культуры, вплоть до последней вахтёрши из Кирилловской церкви, схожи с людьми из какого-то там, постоянно приводимого в качестве примера, африканского племени, боящегося фотографироваться, дабы не утратить сердцевину мякотки.

С Киевским заповедником, впрочем, всё гораздо проще: Божий страх, которым нас, но, главное, саму себя запугивала вахтёрша в платочке, оказывается псевдонимом начальственного гнева.

Рассказываю. Пока мы внутри Храма пережидали дождь, Юра вышел на улицу и разговорился с одним из работников заповедной зоны, который и поделился недовольством директрисой этого богоугодного заведения – весьма сноровистой Салтычихи с от рождения дурным характером, испорченным ещё и периферийностью служебного положения.

Запугала, значит, обслуживающий персонал.
Общей звонницей повязала.

Надо сказать, что Кирилловская церковь, территория которой, окружённая забором принадлежит тому же самому культурному заповеднику, в который так же входят София Киевская, золотые ворота и Андреевская церковь работы Растрелли, физически стоит на территории психбольницы. Неврологического психдиспансера.

Фасад Церкви обращён в никуда. В высосанный перманентным запустением пейзаж.
В тупик, заросший деревьями, среди которых, по ту сторону забора, ну, скажем, стоит посеребрённый бюст Ивана Павлова.
Или очевидно недавно построенная часовня.
Или какой-то другой, на этот раз деревянный одноэтажный Храм с плоской крышей, мимо которого мы и въехали на территорию «юдоли скорби».

Да, а вокруг неё размазаны по ещё более невыразительному ландшафту (окончательно вытоптанному) корпуса, похожие на бараки и бараки, похоже на корпуса, то ли больничные, то ли (пионер)легерные.

Жители этих помещений весьма интерактивны и постоянно норовят войти в контакт. За то небольшое время, пока мы здесь пребывали, нас, во-первых, пригласили в эту новую церковь, которую, как нам пообещали, «расписали современные Врубели, ничуть не хуже Врубелей старых»…

Во-вторых, у нас попросили сигарет. Тем более, что машину мы оставили возле женского отделения, по всей видимости, особенно остро страдающего от никотиновой абстиненции.

«Дайте сколько не жалко», и вот, замирая от отвращения и ужаса, Юра, который сразу, как только мы сюда приехали, начал ощущать особенно гнетущую концентрированность чернухи этих мест, несёт к окну с решеткой россыпь ментоловых и нементоловых сигарет.

Возвращаясь к авто, и это уже в-третьих, он окликаем странной женщиной в длинном, до земли, сарафане: «Вы водитель?»

Юра признаётся, что, да, он.
Снова тянется за сигаретами, но страннице не нужны его сигареты. Ей нужна его душа.

Наклонившись к его уху, она начинает, капля за каплей, вливать суггестию выхолощенного внушения. Объясняя, что есть ангелы, а есть демоны и поэтому (почему поэтому?!) крайне важно соблюдать субботу (хотя, вообще-то, сегодня понедельник – Д.Б.), чтить Отца, Сына и Святого Духа…

Речь несвязанная, непонятная, а, главное, лишённая последних витаминов смысла – ей не поживишься, из её не извлечёшь метафизического, символического (какого угодно) прикола или второго дна, не разыграешь с друзьями ли, с самим собой, вдруг внезапно осознавая двусмысленность её и глубину. Ничего этого нет.

Здесь вообще нет ничего такого, из чего можно было бы «снять кино» или свести репортаж к сложившемуся пасьянсу.

Поэтому не хочется придумывать чего-то дополнительного, уплотняя событийный ряд или, всё того же уплотнения ради, соединяя несколько разрозненных событий в одно. В одном месте.

Это место тем и стоит, что из него ничего не вытянешь, кроме юркиного страха, потом и опытом проступающего поверх подкорки: вроде как ничего такого, только лишь зарубцовывающаяся ландшафтная рана, но в воздухе, точно туча, нагнетается сволочь дополнительной плотности. Соткавшейся непонятно из чего.

Её легко почувствовать, но сложно выразить.

Тем более, что нужно торопиться в аэропорт, а Кирилловская церковь находится на противоположном конце города, на резко обрывающемся вниз холме.

И если обходить территорию церкви по территории больницы, возле кассы с копеечными билетами, то некоторое время идёшь по самому краю обрыва, заросшего нечленораздельной растительностью.

Сквозь неё, правда, видно лестницу вниз и странный окаменевший иероглиф, оказывающийся памятником книге Анатолия Кузнецова «Бабий яр». Вот, значит, что за место и что за холмы.

Вот откуда выбирается головокружительное недомогание, повсеместно сочащееся из оврагов точно в долине минеральных источников…

Если, конечно, я всё правильно понял и опять ничего не перепутал.




Locations of visitors to this page


Tags: Украина, искусство, музеи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments