paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Филологический разбор моей пьесы "Чтение карты наощупь" (1991), сделанный Ольгой Багдасарян

Мы попробуем рассмотреть две, как нам кажется, важные стратегии трансформации классического прототекста на очень локальном материале — на двух пьесах 1990­х гг., написанных «по следам» чеховского «Вишневого сада» (Чехов в 1990—2000-­ые вполне предсказуемо оказался чуть ли не главным объектом пристального внимания драматургов).

«Чтение карты на ощупь» (1991) Д. Бавильского — выполненная в игровом ключе предыстория (и одновременно — история создания) чеховского «Вишневого сада». Бавильский пишет своеобразный «приквел» — зарисовку из жизни Ранев­ской во Франции, два дня, в которые она решается на отъезд в Россию. Раневская бежит из чужого Парижа, где она никому не нужна, от «страшного человека», «камня на шее». Домой Раневскую сопровождают Аня, Шарлотта, Яшка и Дуняша. На вокзале героиня знакомится с Чеховым, выясняется, что они едут вместе. Четвертое действие — беседа Раневской и Чехова, по ходу которой писатель, под возгласы восхищенной свиты, рассказывает о замысле своей новой пьесы.

Любовником Раневской в соответствии с общей игровой логикой пьесы, драматург делает беллетриста Тригорина, сов­мещая, таким образом, художественные миры «Вишневого сада» и «Чайки». Упоминаются соперницы Раневской: Арка­дина и Заречная. Этот любовный четырехугольник, многочисленные пародийные снижения (например, желание Раневской именоваться «Фаиной», намек Яши на отношения с «ба­рыней») в некоторой степени травестируют ее образ.

Трансформируя фигуру Раневской, Бавильский иронически переосмысляет эпизод из прото­текста, в котором Яша предлагает Раневской принять пилюли, а съедает их Симео­нов-­Пищик. В пьесе современного драматурга Раневская пред­ставлена как натура неврастеническая, то и дело повторяющая «У меня мигрень. У меня болит голова», «Теперь у меня точно будет болеть голова», а Яша буквально приставлен к ней для того, чтобы успокаивать и подавать пилюли — и разговарива­ет он с Раневской, как с маленькой девочкой («Головка заболит — а мы пилюлю примем, и все пройдет»).

Такая интерпретация образа Раневской в некоторой степе­ни отражает и как будто предугадывает недоумение современ­ного читателя, не понимающего, как можно было продать вишневый сад. Как отмечают Е. Сергеева и Н. Масленкова, пьеса сталкивает два уровня понимания классики: хрестоматийное, навязанное школой восприятие образа Раневской как «воплощения уходящей в прошлое эпохи» и точку зрения современного «непосвященного читателя», не воспринявше­го поэтику чеховской недоговоренности, не желающего разбираться с художественной условностью и ее смыслами — потому и критически настроенного по отношению к чеховской ге­роине, сомневающегося в ее психическом здоровье.



Имплицитному зрителю/читателю у Бавильского почти отказано в способности воображать («человеку нашего време­ни сложно представить парижский вокзал начала века…»), именно к читателю обращены довольно развязные, порой гру­боватые, выдержанные в разговорной манере авторские ремарки («Ну, еще, конечно, капелька воображения», «Там хорошо, где нас нет», «Возле одного из вагонов тусуется Триго­рин» и т. д.), довольно часто картины, описываемые автором для своих читателей, опосредуются — даются через ассоциации с какими-­то вполне стереотипными — чаще визуальны­ми — образами. Так, например, чтобы лучше представить Раневскую, идущую по перрону, рекомендовано привлечь свой «опыт зрителя костюмированных фильмов на исторические темы», чтобы представить прием Раневской в Париже (первая картина) — вспомнить финальные сцены «Дамы с камелиями» («Травиаты») и т. д.

Однако и автор пьесы периодически надевает на себя маску неумелого писателя, не соответствующего «высоким» образцам. В первой картине он признается, что не может написать для своей героини реплики по-­французски из-­за плохого знания иностранных языков: «говорила мне мама — „учи, Дима, язык, учи — пригодится“», то и дело включает побоч­ные комментарии, относящиеся к собственной биографии — упоминает, например, некую Нину Михайловну Ворошину, словами которой в данный момент ему удобно воспользо­ваться.

Смысл этой игры — в конструировании пародийного образа современного читателя, который, сталкиваясь с класси­кой, остается в недоумении (п. ч. она неадекватна его жизнен­ному опыту и опыту эстетическому), и образа современного писателя, пытающегося донести до читателя/зрителя смысл и атмосферу классического текста. Диссонанс — между «требованиями» классики и ограниченными способностями современного читателя (и современного писателя) подан в игровом ключе, он, конечно, несерьезен, а, скорее, воспроизводит типичные для современности сетования на неспособность ны­
нешних поколений соответствовать высоким образцам. В этом контексте название пьесы «Чтение карты на ощупь» воспри­нимается как метафора, описывающая современное «слепое» чтение классики как карты незнакомой для читателя мест­ности.

Однако это лишь один из уровней пьесы Бавильского. Бо­лее серьезным для драматурга становится «прощупывание» размытой границы между искусством и реальностью. За историей героев «Вишневого сада» и «Чайки» читается второй сю­жет о постоянном поиске писателем/художником «материа­ла», «сюжета для небольшого рассказа», когда любая мелочь идет в дело. Вводя в свою пьесу чеховского Тригорина, Бавиль­ский сохраняет и даже утрирует его привычку «записывать в книжечку». Во время первого прощания с Раневской, Триго­рин на некоторое время прерывает беседу, начинает записывать, а закончив, говорит: «Может, что-­нибудь и получится».

На вокзале после рассказа Раневской о своем страшном, недо­бром сне, когда все другие герои пытаются успокоить герои­ню, Тригорин замечает: «Это же сюжет для рассказа».

Появление среди персонажей чеховских пьес ее автора (Чехова)— создает еще более сильный рекурсивный эффект. Возникает пародийная цепочка «записывающих» друг за другом: современный драматург пишет «по мотивам» жизни и творчества Чехова (и многих других, учитывая сквозную цитатность пьесы), Чехов использует Тригорина и Раневскую в качестве прототипов для своих героев, Тригорин постоянно вглядывается в свои отношения с женщинами, в том числе и с Раневской, отмечая мельчайшие детали и используя их как материал для своего «писательства». Цепочка эта приво­дит к психически неустойчивой, нервной, сидящей «на пи­люльках» Раневской, слабо осознающей реальность — та для нее в той же мере непрозрачна, что и писанина Тригорина.

Два монолога Чехова в поезде в контексте этой проблема­тики отчетливо рифмуются. В первом из них Чехов, глядя на свою собеседницу Раневскую, на ходу додумывает характер своей будущей героини:
«Чехов. Умна, очень добра (улыбается Раневской), рассеяна, ко всем ласкается, всегда улыбка на лице… Все кружит во­круг продажи родового поместья, большого дома… большого сада… <…>

Чехов. (восхищенно) Давно я не встречал такой рассудительной и душевной женщины, как вы, Любовь Андреевна, та­кой умной, но немного рассеянной, хотя бесконечно доброй».

Второй монолог — неожиданно возникающий в конце пьесы рассказ Чехова о посещении японской гейши — описа­ние, сочетающее детальность с исследовательской отстранен­ностью. Отработанный процесс «употребления» женского тела диалогически сопрягается с доведенной до автоматизма писательской привычкой наблюдать и «перерабатывать» чу­жую жизнь — своего рода тело «для употребления» искусством.

Однако вторичная природа текста Бавильского достраива­ет перспективу повторительности и переводит этот процесс «переработки» в статус постоянного, таким образом проблематизируя идею «первоисточника», «оригинала», «основы». Игровая метатекстуальность пьесы констатирует неявность границ между жизнью и литературой и ставит под вопрос идентичность и оригинальность не только цитирующего тек­ста (который «осознает» собственную «вторичность»), но и текста цитируемого.

Написанная по мотивам «Вишневого сада» пьеса Н. Ис­кренко «Вишневый сад продан?» (1993) осуществляет не менее радикальную трансформацию «первоисточника», хотя, на наш взгляд, реализует иную стратегию «варьирующего повто­рения».


Locations of visitors to this page


Статья, опубликованная в № 44 Торонтского альманаха славистов (Toronto Slavic Quarterly), целиком называется - "Вторичные формы в современной драматургии: стратегии трансформации классики
(«Чтение карты наощупь» Д. Бавильского — «Вишневый сад продан?» Н. Искренко) и наполовину разбирает авторскую стратегию взаимодействия современного автора с классическим текстом.
Пьесу эту я написал давно и, о ней, непоставленной, я давно позабыл. Написал я её экспромтом, а крайне удачное название к ней придумал для публикации в "Митином журнале" Аркадий Драгомощенко, вечная ему память! Текст пьесы посвящен Ольге, поэтому я бы хотел присоединить к посвящению других двух Ольг, автора статьи (низкий поклон за точность) и Олю Баллу, которая навела меня на этот прекрасный текст.

Текст пьесы: http://www.vavilon.ru/metatext/mj55/bavilsky.html
Полный текст статьи (вторая часть посвящена тексту Н. Искренко): http://www.utoronto.ca/tsq/44/tsq44_bagdasaryan.pdf
Tags: театр, я
Subscribe

  • Фототанка про Моне

    « Оммаж Руанскому собору» на Яндекс.Фотках « Оммаж Руанскому собору» на Яндекс.Фотках « Оммаж Руанскому собору» на Яндекс.Фотках…

  • Кандинский о Моне и цветопередаче Москвы

    Кандинский познакомился с новой живописью через «Стог сена» Моне, вы­ставлявшийся на выставке французских импрессионистов в Москве в 1895 го­ду.…

  • Моне. Порция декабрских строк

    Для всех опоздавших на поезд, в последний раз поясняю, что логики в этом тексте искать не стОит, здесь какие-то иные эффекты работать должны. Ибо…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments