paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

"Италия в 1847 году" Владимира Яковлева

В большой и красиво изданный том вошли два раздела. Во-первых, «Италия. Письма из Венеции, Рима и Неаполя», классический травелог художника Владимира Яковлева, охватившего некоторые главные точки традиционного «гран-тура» (Венеция, Неаполь, Пиза, Генуя, Милан); во-вторых, очерки, посвящённые посещению отдельных городов (Флоренция и Рим), которые должны были составить второй том путевых заметок.

Яковлев не успел их собрать в законченное целое, умер (он уже по Италии-то ездил больной, а вернувшись в Петербург и вовсе ослеп), так и не доведя главный труд жизни до логического завершения.
Жаль, конечно. Хотя и то, что есть обогащает русскую культуру ещё одним во всех смыслах важным произведением, почему-то весьма долго не переиздававшимся.

Неслучайно, очерки Яковлева весьма ценил Павел Муратов, создавший одну из главных русских книг про Италию и числивший художника Яковлева среди своих непосредственных предшественников – тот ведь тоже большую часть своих произведений посвящает описанию памятников архитектуры и искусства, посещению музеев и галерей.
Расставляя акценты таким образом, чтобы быть полезным для соотечественников, пустившихся в длительное странствие по Апеннинскому полуострову.

Впрочем, детальность и тщательность проработки фактуры путевых заметок выдаёт ещё одну авторскую мотивацию – рассказать об Италии читателям, которые никогда не окажутся в Италии.

Очевидно же, что столь длительное, тщательно спланированное путешествие, типичное для «состоятельных англичан» (в культуре XVII и XVIII веков жанр «гран-тура» оказывается весьма устойчивым и конкретным, хотя длиться он мог по-разному – от полугода до трёх лет, в зависимости от экономических возможностей людей, воспитывающих свой вкус изучением «древностей»), оказывалось доступным редкому русскому человеку, по разным причинам привязанному к родине.

Донесение Владимира Яковлева должно быть подробным и разносторонним – именно поэтому, помимо обязательной культурной программы, им описываются природные ландшафты и «жизнь простого народа».



В этом смысле «Италия в 1847 году» занимает промежуточное место между «Письмами из Франции и Италии» Александра Герцена, который, получив пасс-порт в 1848 году тут же попал в центр «революционной ситуации», используя жанр путевых очерков для «агитации и пропаганды», лишь косвенно касаясь состояния парижских театров и римских памятников – и уже упоминавшимися «Образами Италии» Павла Муратова, интересовавшегося только искусством.

Подобно Муратову, Яковлев аполитичен: «Когда небо было не по-римски серо, а жаркое твёрдо, как солдатское сердце, мы вздыхали о сумрачном отечестве. Впрочем, беседа редко касалась вопросов общественных и политических. Бороды собеседников, хотя и напоминали то социалистов, то афинских мудрецов, были чисто артистического стиля. Из-за очарований римского неба, из-за ватиканских чудес пластики, из-за картин великих мастеров и не одни художники не замечают здесь чёрных, безобразных когтей папской сбирократии. Кругом общественный дух в страшном угнетении, скованы все благородные порывы, заклепана живая речь, сыщики мысли, политические и церковные, преследуют её на самом дне души, а артисту дышится в Риме как-то легко. Привыкнув витать в рафаэлевском небе, он прощает католицизму даже все его полуязыческие проделки за великолепие обстановки...» (403)

Яковлев настолько захвачен изучением и описанием культурных объектов, что практически никогда не вспоминает в книге о России, впрочем, неизбывно нависающей над ним отсроченной расплатой.

Изобретающий новый дискурс (точнее, переносящий его на поле русскоязычной культуры), Яковлев, совсем как лесковский Левша («ружья кирпичом не чистить»), пишет на родину важные, с его точки зрения, промежуточные подробности.

И в них, надо сказать, содержится главная прелесть яковлевской книги.
Путешествие по Италии хорошо тем, что многие древности, а так же ландшафты, издревле зарабатывающие на жизнь бесконечными показами, дошли до нас в более или менее неизменном виде.

Особенно сильно это ощущается в Венеции, в общих чертах сохранившей облик города с конца XVIII века.
Но и другие места, тем более взятые в сиянии туристического ореола, сохраняются максимально дотошно, из-за чего классические травелоги практически не устаревают.

Редкостная возможность, правда, создающая для писателей дополнительные творческие сложности.
Раз уж все ездят по одним и тем же местам, видят одни и те же объекты, то и книги получаются если и не написанными как под копирку, то весьма схожими по структуре.

Здесь «спасти» текстуальное предприятие может лишь погружённость в эпистему своего времени, когда главным событием оказывается не посещение художественных сокровищ, но дух эпохи, дышащий через оптику путешественника, а так же через его язык.
В том числе, и литературный.

Выходит, чем «древнее» книжка, тем она особистее. И по языку (Яковлев пишет «венициянский», вулконический»), и, главное, по способу говорения, предполагающему особенную тщательность.

Неземная удалённость Италии от России, с одной стороны, даёт свободу выражения, но с другой, раз уж ты разведчик иных земель, накладывает дополнительную ответственность на точность и объёмности передачи.

Не особо стяжавший славы живописца, Яковлев разбрасывает по своим очеркам массу словесных пейзажей, достойных кисти Сильвестра Щедрина и лучших российских художников.

«Ночь быстро потушила последние золотые отблески на гребнях скал, и мы остались посреди залива в глубоком мраке. Глаза наши могли остановиться только на огоньках, сверкавших по всему берегу. Однако ж скоро ночь принесла свою обыкновенную прозрачность. Мрак в южных странах глубок только в первый час по закате солнца. Позже даже и безлунная ночь позволяет различать предметы. Южная природа любит блеск, как красавица. Небо сверкает звёздами, воздух – мириадами светящихся насекомых, этих живых искр; волны – фосфорическим сиянием. На волнах залива каждое судно зажигает свой фонарь, каждая рыбачья лодка зажигает свою смолистую лучину, и отражение от всех этих огней золотистыми витыми столпами падает в тёмные, едва дышащие волны…» (100)

Яковлев, впрочем, постоянно подчёркивает: красота пейзажей напрямую зависит от степени удалённости наблюдателя.
Стоит путешественнику приблизиться к живописной деревушке (лачужке, человеку), очарование распадается на отвратительные картины застарелой бедности. Впрочем, лишённых какого бы то ни было общественного пафоса.

«Издали они манят вас своим чудным пейзажем, но лишь магия воздушной перспективы исчезает, пропадает и всё очарование: вступив в городские ворота, вы очутитесь в лабиринте неопрятных лазеек, слывущих улицами; они идут ступенями вверх и вниз, загорожены станками мастеровых, завешаны просушивающимся бельём, наполнены нищим населением. Не заглядывайте в эти домишки, сколоченные кое-как из разнокалиберных камней: редко там многочисленная семья не размещается в единственной комнате, которая служит ей спальней и кухней, и хлевом и гостиной и бойной». (391)

Романтическое двоемирие определяет оптику странника, вынуждая его описывать то, что обычно проходит мимо туриста, очарованного произведениями истории и искусства.

В книге Яковлева, дотошно передающего свои дорожные обстоятельства, крайне много случайных и как бы лишних обстоятельств.
Ради сути явления, обычный очеркист (или, тем более, рецензент) опускает обстоятельства, обрамляющие его культпоход. Ради единственной цели, такой человек опускает промежуточные состояния, влияющие на восприятие картин или спектаклей.

Джон Рёскин, потративший на изучение флорентийских фресок долгие месяцы (пять недель он изучает, перерисовывает и толкует фрески одного только Зелёного дворика в Санта-Мария Новелла), всего одной-двумя фразами отмахивается от стоянки фиакров, заполонивших площадь перед величественным Дуомо, гомонящих цыган и крестьян, закрывающих стены волшебных построек сеном.

Возможно, именно поэтому его «Прогулки по Флоренции» (и ещё более сухопарые, искусствоведчески занудные «Камни Венеции», лишённые какой бы то ни было бытовой подоплёки) интересны лишь самым отчаянным интересантам.

Владимир Яковлев, с равным интересом описывающий столичные музеи, развалины, базилики и малярийные «римские поля», коим он посвящает отдельный поэтический очерк, имеет иную, чем Рёскин задачу: протяжная, протяжённая длительность его текстуального путешествия должна создать в голове читателя всю целокупность Италии, края, «кажущегося убежищем вечного мира и благополучия. Сюда надо бы ссылать поэтов, которые ничего не хотят знать, кроме любви и природы. Вот, наконец, тот край о котором мечтают художники! Благословенный край – где алый апельсин и золотой лимон цветут среди долин…» (курсив Яковлева выделяет слова Гёте, 132).

И пусть многие палаццо Рима и Генуи находятся в заброшенном состоянии, мраморы обвивают ростки растений, Италия оказывается для русского путешественника апофеозом непрерывного творения, в котором природа естественно сплетается с человеческими усилиями.

Именно непрерывность развития, соединяющая древности с текущим моментом любого времени, оказывается главным источником любования, влияя и на непрерывность повествования.

«В золотом блеске вечера рельефно выдвигались все эти разнообразные архитектурные массы: портики, куполы, башни, груды домов и широкие фасады палаццов, арки, обелиски, колоннады. Все стили и все эпохи столпились тут, как бойцы на общей арене… Перед вами век Августа со своим Пантеоном, и век Льва Х-го с своей базиликой, античные развалины и куполы Возрождения, гранитные иглы фараонов, и колокольни пап… И вокруг этого каменного хаоса – обвивались массы зелени городских вилл, с их кипарисами и раскидистыми пиннами, а в прозрачном воздухе далеко виднелась вся золотистая Кампанья, и голубые Сабинские и Альбанские горы, с белевшимися по их скатам городками…» (278-279)

Детальность литературной грёзы выдаёт внутренний надрыв планового бегства. Степень надрыва.
Это Джон Рёскин может месяцами сосредотачиваться на капителях и фризах. Владимиру Яковлеву важно перенести на родину всю красоту итальянских лесов, полей и рек.

О России и её березках, в этом случае, можно уже даже не упоминать: неотменимая и неизменная, она и так встаёт в этой книге во весь свой колоссальный рост, заслоняя любые неземные пейзажи.


Locations of visitors to this page
Tags: Венеция, дневник читателя, нонфикшн, травелоги
Subscribe

  • Акмэ акмеизма

    На месте туристического министерства Нормандии (или города Руана) я бы поставил бы на месте их известного собора , точнее, рядом или же напротив,…

  • Три грации

    Ещё в школьные годы, в поездке по Прибалтике и в Гродно, Петровна брякнула, что лучшими, то есть, оптимальными для жизни, являются города с…

  • Наружка

    В Бсн почти нет рекламы. Если только в метро, да и то не на всех станциях и редких переходах. Её, вероятно, заменяет обилие граффити. Билборды…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments