paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Петр Боборыкин "За полвека", воспоминания в девяти главах

Писатель второго-третьего ряда отличается от первача чёткостью и конкретностью поставленной цели и её исполнения.

В предисловии к воспоминаниям долгожительный П. Д. Боборыкин (1836 – 1921, главной гордостью которого является введение в широкий обиход 1866 года слова «интеллигент», о чём он, разумеется, сообщает) пообещал две магистрали – про «русскую жизнь» и про «жизнь писателя», почти мгновенно соединив это в одно, так два тома и вёл эту линию, превратив себя в машину по перемолке впечатлений, немедленно отражаемых в многочастных беллетристических сочинениях.

По крайней мере, едва ли не на каждой странице, особенно поначалу, встречаются обороты, типа «мне, как писателю было это интересно…» или «она показала мне, как бытописателю…» Соответственно, и люди Боборыкину интересны только если они хоть как-то связаны с литературой или, хотя бы, служат литературным идеалам.

Впрочем, как многоопытный беллетрист, умеющий держать интригу, в каждой из девяти пространных глав мемуарного очерка Боборыкин находит некую тему или поворот, которые, так или иначе, могут заинтересовать потенциального читателя.

И в этом, Боборыкин, много путешествовавший и, подолгу живший за границей, оказывается полным антиподом А. И. Герцена (с которым познакомился в Париже за пару месяцев до его смерти, которого проводил в последний путь и о котором оставил пару-другую проникновенных страниц).
В «Письмах из Франции и Италии» Герцен только прикидывался, что пишет страноведческие заметки, для того, чтобы кинув читателю кость из двух-трёх подробностей и умозаключений, тут же перейти к описанию «революционной ситуации».

Боборыкин же дотошно, хотя и самыми общими словами (не показывает, но рассказывает) перечисляет модные парижские театры, их репертуар, ведущих и даже отставных актёров (при переезде в Вену или Лондон эта «мизансцена» повторяется), не особенно останавливаясь на общественно-политическим климате.

И не то, чтобы сильно близорук (хотя беллетристу дозволено), просто не шибко интересно.


Мемуары Боборыкина
«Мемуары Боборыкина» на Яндекс.Фотках

Родившийся в Нижнем Новгороде (семья помещика) беллетрист всегда был рядом с «передовым фронтом», причём, не только литературным, но и «революционно-демократическим», однако, позицию имел свою собственную, особую. То есть, ситуативную и, как бы это сказать, осторожную, что ли…

Не то, чтобы Боборыкин чего-то сильно боялся, маргиналился из-за врождённой мудрости-несуетности, просто вели его по жизни совершенно необщественные поводыри – литература и театр.

Именно поэтому, кстати, «За полвека» оказываются самым полным и подробным, из доселе мне встречавшихся, источником сведений о театральной жизни обеих столиц (и даже нескольких провинциальных центров, типа Казани) России в середине XIX века.

С тех пор, как на гимназических каникулах, мальчик Петя попал сначала в Большой, а, затем, и в Малый театр, мечталось ему, вплоть, до, между прочим, самых что ни на есть зрелых времен, выйти на сцену.

И ведь выходил – в любительских спектаклях, а осев в Париже тридцатилетним автором многих книг (романов и пьес) посещал великих стариков «Камеди Франсес», педагогов по дикции и декламации.

Из-за чего, попутно, подумалось, что, чаще всего, увлечение театром отличается от увлечённости другими видами искусства из-за личной (хотя и потенциальной) вовлечённости в «процесс»; из-за неизжитости театра в самом себе. Из-за нереализованности какой-то потребности или даже мечты…

Правда, следует отдать должное карме беллетриста, описывает театральные будни (позже он становится известным драмаделом, поселяется в Петербурге, входит в Александринку, узнает закулисье изнутри) без искры и интонаций обаятельного рассказчика, что, как кажется, в деле театральной истории едва ли не главное.

Боборыкин подходит к посезонному описанию театральных событий как безучастный хроникер, перечисляя не только забытые пьесы (которые, впрочем, при желании ещё можно найти в библиотеке), но и фамилии актёров, полтора века окончательно превратившихся в битые означаемые.

Разумеется, знал он и Щепкина и Садовского, вспоминает о Каратыгине и Рашель, но рядом с этими потускневшими идолами из хрестоматии (в которых следует верить примерно так, как в бога) перечисляются десятки актёров и режиссёров, о которых забыли уже при их жизни.

Короче, не Стендаль, хотя чтение мое и вышло поучительным и интересным, а, главное, крайне питательным с точки зрения понимания мемуарного метода и технологий.

Ведь, раз уж я вспомнил Стендаля, главной моей читательской «претензией» ему была невозможность сосредоточиться на собственно театральном «материале» и передаче в тексте непосредственном «веществе» театральной жизни.

Описывая театры Рима и Милана, Стендаль постоянно отвлекался на населявшие ложи шелка и бриллианты, бонмо и нравы высшего общества, только слегка касаясь существа театрального предмета.

В отличие от уроженца Гренобля, Боборыкин даёт означенный «предмет» в избытке, прицельно сконцентрировавшись на реалиях процесса (да ещё и в развитии), однако, особым обаянием его рассказ не блещет.

Оказывается, что такова особенность «репортёрского стиля» Боборыкина, растворяющего пару-другую острых деталей (сведений или подмеченных черт), кочующих из текста в текст (помимо воспоминаний «За полвека» в двухтомник вошла россыпь эссе и некрологов, а так же главы о культурной жизни Европы из книги «Столицы мира») в каскадах отвлечённого красноречия, претендующего на объективность.

Хотя вскрытие приёма (разумеется, Боборыкин пристрастен и субъективен, как любой из подорвавших психическое здоровье на ниве отечественной словесности) происходит немедленно – стоит только автору начать говорить о коллегах и конкурентах.

Есть в «За полвека» типично мемуарное заболевание судить о соседях по эпохе с точки зрения личного участия/неучастия знаменитостей в судьбе автора, однако, гораздо важней Боборыкину тёрки за первородство.

Именно поэтому особенно наглядно спотыкается он об драматурга А. Островского, пьесы которого проваливаются одна за другой и который не имеет более никакого влияния ни в Петербурге, ни даже в Москве.

Чьи устаревшие социальные типы (сколько ж можно про купечество, когда железный век на дворе!) никого не трогают.
Да и пьесы Сухово-Кабылина не создали ажиотажа если бы не история с убийством и репутация Синей Бороды… Ну, и тд.

При том, что Боборыкин не судит коллег, но рассказывает о том, что видел и чему был свидетелем.

Причём не только в театральной, что по вполне понятной причине (именно тут-то веял дух конкретной столичной эпохи) было интересно всем, но даже и в музыкальной жизни (ибо повезло ему с самого нижегородского детства дружить с композитором Балакиревым), плавно переходя от российского контекста к более передовому европейскому.

Заручившись рекомендательными письмами, Боборыкин знакомится со знаменитостями, едет на войну (сначала в Испанию, затем описывает осаду немцами Парижа – и тут, для сравнения, важно вспомнить дневники Гонкура об этом же самом; тем более, что Боборыкин попадает и к Гонкуру в гости тоже), объезжает курорты, отдаёт дань русским демократам.

И вот что важно, уж не знаю, насколько впечатление это связано с особенностями восприятия жизни самого Боборыкина: и студенческая жизнь его в сообществах Казани и Дерпта (Тарту), и общение его с литературным и театральным людом до отъезда из СПб (когда Боборыкин редактировал «Библиотеку для чтения») и жизнь в столицах после возвращения из заграничных вояжей – оставляют ощущение резкой ограниченности интеллигентского корпуса.
Как если все знатные имена и даже просто статисты на пересчёт.

И нет этого важного для полноты переживания культурного контекста чувства бесконечного сочетания и взаимодействия (или же, напротив, полного игнора) разных сред, кружков, образований и школ: лишь передний строй "леса" и, за деревьями этими, ничего далее. Сплошной просвет.

Культурная среда России оказывается предельно разреженной, поштучной, а все заметные явления, вокруг которых заверчиваются важные общественные сюжеты, известны всем, причём на протяжении долгого периода времени (сезонами); не то – в Париже, живущем ежедневной сменой сенсаций, событий и персоналий.

Хотя, повторюсь, возможно, это специфика стороннего взгляда, наблюдающего жизнь со стороны и причастного литературным кругам, герои которого кочуют из одной мемуарной книги в другую.

Всегда потупчик попутчик, Боборыкин, человек с претензией собственного вклада в мировое искусство, сочинял романы с продолжением, а не что-либо странное, как это принято у французских затворников и детей зла. Да и не было в русской культуре-литературе ниш, где могли бы гнездиться странные и неформатные авторы (исключение Чаадаева только подтверждает это общее правило).

Разве что за исключением ВРП (Великой Русской) поэзии, дозволяющей поэтам быть непохожими друг на друга и отличаться от соседей в разные, порой, странные стороны.
Но, в том-то и дело, что Боборыкин был во всех смыслах прозаичен и форматен.

Он типичен даже в редакторской начальственности, когда для водружения в истеблишмент покупает полуразоренный журнал «Библиотека для чтения», долги за который, после полуторагодичного [1863 - 1865] редакторства, будет выплачивать практически до конца XIX века.

У нас многие поступают схожим образом – любыми способами заполучая начальственное место лишь для того, чтобы стать более заметным, проложив дорогу своим текстам «с помощью административного ресурса».

Боборыкину выпало долго жить, пережив несколько локальных исторических периодов и дожив до новейшего времени, из-за чего мемуары его постоянно корректировались; в них попадают звезды и безусловные авторитеты как позапрошлого, так и прошлого (импрессионисты, декаденты, земеля Максим Горький) веков.

И видно, как Петр Дмитриевич пытается угадать , перечисляя модных в его время парижских романистов, кто будет интересен потомкам, а кто не очень.
Восхваляет Сюлли-Прюдома, мимоходом злорадствует над Анатолем Франсом, ругается на Уайльда, детально описывает внешность Гамбетты, объясняет русским читателям кто такие Рёскин и Тэн. Не говоря уже о Флобере.

Другой важный момент, бросающийся в «За полвека» в глаза, это скудность интеллектуального репертуара второй половины XIX века – когда в лидеры «общественного мнения» выбивались (и, таки, выбились) неслучайные гении, известные до нынешних времён – писатели и учёные (лекторы, деятели разного рода), так или иначе причастные к «освободительному движению», окрылённые идеей освобождения народа.

Оказывается, что после блистаний пушкинского «золотого века» и вплоть до декадентов «серебренного» русская интеллектуальная среда и мысль не породили ничего, кроме этого «движения».

Дело здесь даже не в Реакции (собственно, бесконфликтный Боборыкин и начинает мемуары с того, что никакой реакции он на себе не испытывал, отношения его с земляками и, тем более, с крепостными крестьянами были идиллическими, не лишёнными взаимной выгоды, неуклонного роста самосознания и экономической независимости), которую лучше всего пережидать в Европе, но в окрылённости идеей, что изобретается и складывается из ничего.

Нам сложнее (и в этом смысле, и во всех остальных): исчерпанность сюжета, когда известны последствия всех этих социальных экспериментов, делают нас неисправимыми скептиками уже на самом «берегу», ещё до начала любых перемещений в жизненном и культурном пространстве.

Возможно, именно поэтому любой связанный в причинно-следственную цепочку путь становления (личности, среды, эпохи) кажется нам мыльным сериалом с набором привычных лиц.

Хотя, вполне возможно, что это писатель Боборыкин, соединяющий обывательский, усредненный взгляд с чувством причастности знатока, попросту не лишён талантов беглого письма, мгновенного восприятия и нежного, хотя и незамутнённого эмоциями, зрения.

По крайней мере, захотелось найти какой-нибудь из его романов («Жертву вечернюю», обвиненную, между прочим, в порнографии, ну, или «В путь-дорогу») и ПРОЧЕСТЬ.



Locations of visitors to this page




П.Д. Боборыкин Воспоминания в двух томах. "За полвека", Из книги "Столицы мира. Тридцать лет воспоминаний". Воспоминания 1878 - 1919 годов.
Москва, ИХЛ, "Серия литературных мемуаров" под редакцией Э. Виленской и Л. Ройтберг, 1965
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments