paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Письма Ван Гога

Редкий случай, когда последовательность и постепенность, обращённые к одному и тому же человеку, складываются в единый текст.
То, что называется, «готовый роман», где цельность обеспечивается ещё и монотематической одержимостью автора, ничем особенно не интересовавшимся, кроме своего ремесла; всего того, что на это ремесло влияет. Может повлиять.

Климат. Смена времен года. Цвета природы. Краски, их возможности и цена. Едва ли не в каждом письме Ван Гог заклинает брата прислать ему денег нужных для того, чтобы можно быть работать. Он и жил, кажется, лишь для того, чтобы рисовать. Нет ни одного письма, в котором бы не обсуждалась живопись (художники, формы, приёмы, содержание).

Торопился воплотиться, тратил последние силы на непроходимую одержимость, отрывая от себя окровавленные куски здоровья (в одном из писем он чётко предсказывает себе шесть лет творческой деятельности, не более), пока окончательно не надрывается.

Но при этом, постоянно поучает младшего, проповедует, разжевывает. Или же уговаривает, заклинает, ворожит, убеждает.
Придумывает проекты обогащения (ассоциация художников, продажа импрессионистов, дешевая печать рисунков для бедняков, недорогие оформительские идеи, сотрудничество с журналами), взирая сверху вниз на более удачливых собеседников (исключая, разве что Гогена, перед которым изначально преклоняется).
Душераздирающее зрелище высокомерного (мерящего высокой мерой) бедняка.

Тео, всю жизнь, ежемесячно содержавший старшего брата (иных доходов у Вана не было) выслушивает эту дикую смесь одержимости, точности, безжалостной к себе и к окружающим, уговоров, прожектов, в стык граничащих с роскошными словесными описаниями природы, которые хоть сейчас в рамочку – и на [умозрительную] стенку, настолько они хорошо написаны, скомпонованы.


Письма Ван Гога. Азбука, 2000
«Письма Ван Гога. Азбука, 2000» на Яндекс.Фотках

Я-то раньше думал, что именно Тео был человеком, через письма, запустившим легенду об отверженном и гениальном художнике, однако, приехав в Овер и увидев двойную братскую могилу, поразился тому, что Тео пережил брата всего на полгода.

Значит, не нужно было его увещевать и уговаривать, постоянно подчёркивая, что он, продавая картины, «тоже художник»: Тео и сам, сам по себе, оказывается, был сиамским близнецом, второй половинкой тандема, жившего интересами и талантами (болезнями и проблемами) Вана.
Значит, помогал не из головных потребностей (филантропизм, понятие долга, чувство вины, желание разбогатеть, открыв миру ещё одного гения), но так же бессознательно, как старший стремился писать – картины, письма.

Том делится на две части – голландскую («детство – отрочество – юность») и французскую (Париж – Арль – Сен-Реми – Овер).
К каждой из частей прилагаются бонусы из переписки с друзьями-художниками. В первом блоке – с Антоном ванн Раппардом, во втором (самые крупные переписки) – с Эмилем Бернаром и Гогеном.

Эти дополнения дают некоторое стилистическое и смысловое смещение, отклонение от «поведенческой нормы», за которую принимаются письма к брату, чтобы показать разницу между внутренним Ван Гогом и внешним, гораздо менее интересным и, что ли, поверхностным (несмотря на глубину и точность формулировок).
Точнее, схематичным: в письмах к брату Ван Гог размышляет, фиксируя всю цепочку, в посланиях к чужим людям даёт готовый и однажды опробованный интеллектуальный результат.

Роман в письмах многослоен и суггестивно переполнен; каждый роет внутри этого корпуса текстов собственные кротовьи норы.
Мне же были интересны два аспекта – нарастание симптома (то есть, болезни), который до поры до времени скрывается за бодрой и деловой динамикой писем – и взаимоотношения с импрессионистами.

Первая тема раскрывается механически легко. Всю первую часть жизни, скитаясь по шахтерским посёлкам, пытаясь проповедовать и живя с проституткой, Ван Гог ориентируется только на старую школу, ничего толком не зная о новейших течениях французской живописи.

Мне было крайне интересно зафиксировать первые упоминания об импрессионистах, но они, встреченные, ничего не дали. Первым в книге всплывает Эдуард Мане, причём не как вестник нового художественного мира, но как апостол старого и продолжатель дела главных пожизненных кумиров Ван Гога. Который пишет о Милле, Жерико, Делакруа и Курбе (а так же Коро, Добиньи, Руссо) как о гениях, достойных уровня Рембрандта и Рубенса (других постоянных персонажах его писем).

В своих северных скитаниях, Ван Гог узнает об импрессионистах от брата, торгующего картинами на Монмартре, поэтому мнение его о Моне и Дега, Утрилло и Писсаро, Сера и Сислее, складывается заочно. Основываясь на внутренних перетираниях братских слов и границах собственной фантазии.

Ван Гог знакомится с импрессионистами переехав к брату в Париж.
Откуда он уже очень скоро уезжает на юг для того, чтобы попасть «в Японию».

Именно так Ван Гог понимает называет особенно яркую для него, северянина, провансальскую природу, бойкую, яркую, дающую ему новые сильные ощущения, совсем новые цвета и оттенки не только земли (полей, лесов, рек), но и неба.
Япония для него, увлечённого восточной гравюрой, - прижизненный дом рай на земле, куда он всё время стремится и куда никогда не попадёт.

Важно, что только после личного знакомства с импрессионистами возникает и начинает педалироваться тема надрывного одиночества.
Возможно, оттого, что возраст. Но, скорее всего, потому, что понял, что может быть не одинок.
Возможны соратники и единомышленники «по взгляду» на мир и на искусство, а не только агрессивные обыватели и псевдоколлеги, считающие всё непонятное «мазней».

Ван Гог во всех смыслах заболевает югом, постоянно упоминая как одну из причин своего заболевания (некоторые считают, что это эпилепсия, доставляющая художнику истовые страдания, которых он боится, а Ясперс в книге «Стриндберг и Ван Гог: опыт сравнительного патографического анализа с привлечением случаев Сведенборга и Гельдерлина» пишет о вполне очевидной шизофрении) особенности постоянного воздействия, давления на него южной природы.
Больше всего его мучает мистраль, мешающий работе на пленёре, а так же солнечная активность, доводящая его своим палевом до очередных приступов.

Поначалу психические отклонения заметить крайне сложно – тем более, когда ты следуешь вслед за Ван Гогом с «самого начала», двигаясь внутри его собственного психологического русла.
Нарастание «нерва» объясняешь себе неловкими жизненными обстоятельствами (Ван Гог был неудачником буквально во всём, что не касалось самого процесса написания картин; все его начинания, от общения с людьми, попыток нахождения платных (!) моделей и вплоть до устройства быта, обречены на неудачу), хроническим безденежьем, необходимостью постоянно мотивировать Тео на присылку денег, плохим питанием, климатом, наконец, наследственностью…

…но после неудачного сожительства с Гогеном и первого попадания в клинику, отматываешь плёнку назад и только тогда становится очевидным, что сама эта одержимость творчеством имеет воспалённый и ненормальный характер, окончательно истощающая не только психику, но и весь организм.

Уже после самого первого приступа (история с отрезанием мочки), мы имеем дело с полностью сломленным человеком, боящимся выйти из больницы, совершенно неслучайно символически называемой им «убежищем».

Первые письма из дурдома, в которых спокойный и как бы слегка рассеянный Ван Гог рассуждает на отвлечённые темы, стараясь обходить то, что с ним произошло и не особенно фиксируясь, в проброс, упоминая о ситуации с Гогеном, одно из самых сильных примеров расхождения между текстом и контекстом.

Вытеснение, нежелание вникать в суть происходящего (или же, напротив, полнейшее понимание того, что есть, скрываемое от трепетного родственника), облекаемое в меланхолические, слегка как бы растянутые мехи, встаёт здесь в полный стилистический рост.

Надломленный, то есть, окончательно несамостоятельный, неспособный справиться со страхами и одиночеством, не умеющий позаботиться о себе и своих эмоциях.

Но, с другой стороны, что выглядит, опять же, клинически закономерным, именно этот надломленный человек, творящий в воспалённом ураганном вихре, создаёт главные свои шедевры, показывая, что тот Ван Гог, которого мы знаем – цветок, так до конца и не распустившийся на всю мощь своего дарования и ещё только-только обещающий раскрыться на всю «насосную завёртку». «Да видно нельзя никак». Не судьба.

По сути, то, что от Ван Гога осталось (862 картины, написанные за семь лет) – это, подобно корпусу писем, законченный (и, к сожалению, сложившийся) корпус ученических изображений – того, что сам художник, за редким исключением, считал подготовительным, разминочным материалом.

Деньги ему были нужны только чтобы работать (холсты и краски же чего-то стоят), сам он всю сознательную просуществовал на таком унизительном минимуме, что обречённость на болезнь кажется безальтернативной – не этак, так иначе, по каким-то иным, не менее, сильным причинам.

Вместе с Ясперсом, я тоже следил по письмам за возникновением и нарастанием симптома (скорее всего, все так читают?), который немец выводит из описания систематических психосоматических расстройств (начиная с декабря 1885 года), накладываемых на характер живописи Ван Гога.

Мне-то кажется, что, извините, конечно, Ясперс не совсем прав, принимая решение сугубо технических задач (освоение новой палитры, борьба с внешними художественными влияниями) за проявление и углубление болезни, подающей сигналы через вангоговскую живопись (всё более и более нервный мазок, углублённые и углубляемые экзистенциальные сюжеты, наличие или отсутствие пастозности).

Все это возникает, во-первых, более-менее ситуативно, а, во-вторых, творчество, разумеется, фиксирует симптом, но несколько иначе.
Не так, что ли, прямолинейно: испытывая постоянный рабочий голод, когда была возможность ("Тео пришли мне еще столько-то метров холста...") Ван Гог молотил всё, что попадалось под руку или "под глаз".

В диагностике Ясперса много основанного на тексте (который иногда хочется воспринимать как художественный - так идеально он написан и сложен, сложился), случайного.
Скажем, сам Ван Гог, например, пишет, что начал понимать отчего мазок в некоторых картинах Сезанна, кажется таким расхристанным и неаккуратным, лишь после того, как сам рисовал с натуры под мистралем. Когда нещадно припекает солнце, ветер рвёт холст в разные стороны, из-за чего его приходится прикручивать проволокой…

Главное достоинство этих писем (помимо неземной красоты описаний природы, которые Ван Гог делает лучше любого поэта): живопись его становится совершенно понятной, прозрачной в своих внутренних течениях. Жизнь его нет, а вот искусство - да.

Даже не из-за того, что он неоднократно и четко описывает метод (начинаешь с буквального переноса натуры на холст, после чего окрашиваешь рисунок в произвольные тона, соответствующие посланию или переданному настроению), но логика его взгляда становится и твоей логикой восприятия тоже.

Чистый человек чистых красок. Не мыслитель, но талант, делающий любое своё усилие ясным, понятным.


Locations of visitors to this page




Первоначально мне казалось, что письма эти выстраиваются вроде какой-то полутемной галереи, на стенах которой развешены ярко освещённые картины в дорогих рамах. Ибо природу он описывает как картины, а картины – точно это фрагменты живой природы…

Но так оказалось оформлена лишь первая часть книги – с непогодными голландскими скитаниями. Юг Франции переворачивает это впечатление, выводя мои читательские впечатления на залитую солнцем площадь под открытым, ничем не прикрытым, небом.
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments