paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

А. Герцен "Письма из Франции и Италии"

Герцен начал писать письма, едва переехав зимнюю границу (с большим, между прочим, трудом выпросив, после двух ссылок, официальный пасс-порт) в начале 1847 года.
Затем, в качестве ознакомления с Парижем, написал первые четыре письма (о, чудо: в них есть много о театре и даже описание игры Рашель, хотя у Стендаля про театр больше и, разумеется, интереснее), после того, как Париж надоел, Герцен махнул в Италию.
Где его и застали новости о Парижской революции 1848 года, из-за чего, бросив все, он помчался туда. Заканчивается книга (всего в ней 14 писем) в Ницце.

Места заключения пребывания нужны Герцену для того, что подробно (и даже занудно) обрисовать общественно-политическую ситуацию: надобу социальных слоев, степень их вовлечённости в текущую политику, последовательность событий (и в этом он похож, ну, скажем, на Кайзерлинга, умозрение которого весьма перевешивает даже самую экзотическую округу).

То есть, автор досконально (интернета же тогда не было) объясняет своим заочным читателям в России смысл происходящего во Франции и в Италии.
Разбросав по началу этого кружевного, в первых своих страницах, текста (схожим образом устроена заключительная часть «Былого и дум», растущая по остаточному принципу одной лишь «фактуркой», что, между тем, оказывается плюсом: теория суха, а древо жизни – пышно зеленеет) пару-другую странноведческих заманух…

Так советские журналисты-международники, показав для заманухи какой-нибудь небольшой странно-ведческий репортаж Владимира Цветова из Японии, переходили к вводным процедурам, вдалбливая «нашу» позицию по Афганистану, Камбодже или Черту Лысому.

Ну, или приберегая что-нибудь демонстративно аполитичное на финал «Сегодня в мире», сладеньким тому, что вытерпел всю предыдущую политинформацию.


По сути, конечно, это книжка о революции 48 года: только её появление «спасает» (если, конечно, письма нужно спасать) сборник от воздушности и рассыпчатости, нашпигованной деталями европейского быта середины XIX века; делает книгу сюжетно цельной, сбитой во что-то единое.

Впрочем, даже тяжеловесный политический бэкграунд не мешает находить внутри этого сырого теста всевозможные лакомости – изюм точных наблюдений и непошлых обобщений. Неожиданно блеснувших узнаваний, выпадающих в сухой остаток отнюдь не сухого послевкусия.

Всего того, что заставляет нас интересоваться травелогами уже после конца эпохи телепрограмм «Клуб кинопутешественников» и «Международная панорама».

Чтобы показать это, я выписал из каждого письма то, что зацепило, обратило внимание, заставило задуматься или, как минимум, замедлило скорость чтения. С чем хотелось бы поспорить.
Или же то, что позволило перечитать себя больше одного раза.

1. Комфортабельная обитаемость Европы начинается с Рейна.

2. Если хотите завести слугу, не берите француза (балованы они и «с рассуждением»), нанимайте немца («охотники служить») или англичанина («привыкли к службе»).

3. «Понимание Бетховена разве отняло у вас возможность увлекаться «Севильским цирюльником»?
Бонус третьего письма. «Во Франции вообще нет красавиц…»

4. «Грубый смех высокомерной посредственности принадлежит, наконец, всем мелкорабочим рода человеческого…»

5. «Париж, что там ни толкуй, - единственное место в гибнущем Западе, где широко и удобно гибнуть».

«Прованс – начало благодатной полосы в Европе, отсюда начинаются леса маслин, небо синеет, в тёплые дни чувствуется сирокко…»

«Об Ницце говорить нечего, всё хорошо вне её, т.е. в её окрестностях», а единственная достопримечательность города, живущего и процветающего лишь больными туристами, река без воды.

6. «Италия жила и развивалась всеми точками; города её цвели, она была самое образованное и самое торговое государство в XIV столетии и меду тем десяти лет не проходило без того, чтобы она не покрывалась кровью и пеплом. Города становились роскошнее после пожара, сильнее после разорения. Шутка одного старинного историка: «Война – мир для Генуи», может относиться ко всему полуострову. Необыкновенно живучая страна! Жизнь, развитие, подавленные в одном месте, ускользали, как ящерица в траве, и являлись во всём блеске на другом месте…»

7. «Неопределённые цвета, неопределённые характеры, туманные мечты, сливающиеся пределы, пропадающие очерки, смутные желания – это всё принадлежность севера. В Италии всё определённо, ярко, каждый клочок земли, каждый городок имеют свою физиономию, каждая страсть свою цель, каждый час своё освещение, тень как ножом отрезана от света, нашла туча – темно до того, что становится тоскливо; светит солнце – так обливает золотом все предметы, и на душе становится радостно…»

8. Зрелище в Колизее было поразительное; дело шло к вечеру, заходящее солнце яркими полосами входило в арки; несметная толпа народа покрывала середину; на арках, на стенах, в полуобвалившихся ложах – везде сидели, стояли, лежали люди…»

9. «У французов среднего состояния мы встречаем, кроме исключений, какое-то образованное невежество, вид образования при полнейшем отсутствии его; этот вид обманывает сначала; но вскоре начинаешь разглядывать невероятную узость понятий, их ум так неприхотлив и так скоро удовлетворяем, что французу достаточно два десятка мыслей, сентенций Вольтера или Шатобриана, Ламартина или Тьера или того и другого вместе, чтобы довольствоваться ими и покойно учредить нравственный быт свой лет на сорок».

10. «А вы знаете, что нет народа, который имел бы больше нелюбви к переселению, как французы».

11. «Нет ничего противуположнее авторитету, как логика».
И ещё оттуда же: «Чем свободнее лицо, община, город, провинция, тем меньше дела государству…»

12. «Долго думая, куда укрыться, где найти отдых, я избрал Ниццу не только за её кроткий воздух, за её море – а за то, что она не имеет никакого значения – ни политического, ни учёного, ни даже художественного».

13. «С тех пор, как грубая рука полиции заперла клубы и электоральные собрания, трибуна работников перенеслась в деревни. Эта пропаганда неуловима и глубже охватывает, нежели клубная болтовня».

14. «У нас отняли настоящее – отнимем у них будущее, отравим нашим пророчеством их ликующую радость».

Бонус. Извлечения из пятого письма:
«Вся поэзия жизни состоит из ненужностей. Рафаэль рисовал ненужные картинки, Микель-Анджело делал каменные куклы, а Данте писал вирши, вместо того, чтобы делать дело…»

«Когда мучительное сомнение в жизни точит сердце, когда перестаёшь верить, чтоб люди могли быть годны на что-нибудь путное, когда самому становится противно и совестно жить – я советую идти в Ватикан. Там человек успокоится и снова что-нибудь благословит в жизни. Ватикан не похож на все прочие галереи: это пышные палаты, украшенные изящными произведениями, а не выставка картин и статуй.
Галереи вообще очень утомительны и больше полезны, нежели изящны; каждая статуя имеет своё назначение, требует свою обстановку и вовсе не нуждается в целом батальоне других статуй; всякая картина действует сильнее, когда она на своём месте, когда она одна…»


Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, музеи, нонфикшн, очерки, письма, травелоги, цитаты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments