paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

А. Герцен "Былое и думы" (шестая, седьмая и восьмая части)

Три последние части скомпонованы из самодостаточных очерков, но в единое целое так и не сбиты; публикуются старческой «рассыпухой», неожиданно освежающей восприятие.
А, главное, позволяющей выказать многие затушёванные в предыдущих томах темы и лейтмотивы.

Незаконченность (недополированность) часто помогает «вскрыть приём», обнажая подспудные токи – так и тут мастерская, точнее, стол в мастерской, покрыт стопками глав, разложенных по интересам.

Хотя, возможно, это просто накапливается усталость, но к последнему тому начинаешь знать Герцена до такой степени, что на витрину перестаёшь обращать внимание. Вглядываешься в бытовые и стилистические шероховатости, а так же в нарастание тенденциозности (чего-то боится? Что «слава» прошла?), которую хочется назвать «неприятной».

Шестая часть – панорама разных национально-освободительных кружков, оказавшихся в лондонской эмиграции. Итальянский. Венгерский. Французский. Немецкий. Польский.
Чуть позже сформировавшийся русский (ходоки вокруг «Колокола», растяпы и шпионы).

Здесь же, помимо страноведческих наблюдений (разница привычек и нравов), пользуясь случаем, законченные портреты разных известных (а то и великих) людей, превращающих финал книги Герцена в едва ли не классические мемуары.
Триумф Гарибальди. Старость Оуэна. Смерть Ворцеля. Интриганистость Карла Маркса. Католицизм Печёрина.



Уходящая натура описывается автором именно как «уходящая натура», точно вопль Аркадиной про то как её принимали в Харькове. Точно желание полюбить историческую толщу, накрываемую с головой; превратить её ледяное дыхание в согревающее.

Постоянно ведь приходилось лазить в энциклопедию и справочники, уточнять о ком Герцен пишет: то есть, эта ситуация ещё и про нашу советскую цивилизацию, считавшую излишним объяснять кто такие Маццини или Кошут.

Описываемые в последнем томе «Былого» времена (начало второй половины XIX века) – это ведь апофеоз бидермайера, изнанка Бальзака, приступившего к описанию срединновековых нравов с иной, будто бы не бытовой, но общественной стороны…

…однако, и у Герцена весьма и весьма много быта (гораздо больше, чем "революции", чем "войны").
Особенно в седьмой части, посвящённой трудам и дням вольной русской типографии, весьма, между прочим, рационально построенного и едва ли не с выгодой работающего коммерческого предприятия.

В клеймах, окружающих основной сюжет этой части, в портретах полубезумного тролля Головина, заваливавшего Герцена какими-то сумасшедшими письмами (скрупулезно, впрочем, воспроизведёнными) или в историях Бакунина и Кельсиева), слишком много бедности, сырости, лондонских туманов, которым автор совсем уже как-то неожиданно, в виде психологического загиба, посвящает такой вдохновенный и явно лишний фантазийный пассаж.

«В Лондоне он поселился в одной из отдаленнейших частей города, в глухом переулке Фулама, населённом матовыми, подёрнутыми чем-то пепельным, ирландцами и всякими исхудалыми работниками. В этих сырых каменных коридорах без крыши страшно тихо, звуков почти нет никаких, ни света, ни цвета; люди, платья, дома – все полиняло и осунулось, дым и сажа обвели все линии траурным ободком. По ним не трещат тележки лавочников, развозящих съестные припасы, не ездят извозчичьи кареты, не кричат разносчики, не лают собаки – последним решительно нечем питаться… Изредка только выходит какая-нибудь худая, взъерошенная и покрытая углём кошка, проберётся по крыше и подойдёт к трубе погреться, выгибая спину и обличая видом, что внутри дома она продрогла…»

Вообще, в описаниях, принятых Герценым почти всегда много лишнего.

Масса случайных, едва ли не психоделических, фраз (почти всегда досконально передаются приветствия, выдавая установку автора запомнить и передать как можно больше деталей общения с тем или иным великим человеком), создающих, с одной стороны, атмосферное давление текста (положительно влияя на послевкусие), но, с другой, ненужную суету, свойственную авторам третьего-четвёртого ряда, не способным отличать главное от второстепенного.

Хотя, конечно, гораздо важнее ненужность и лишнесть описываемых людей и ситуаций – случайных посетителей или «трамвайных хамов», на припечатывание коих к позорному столбу революционный демократ не жалеет сил и энергии.

А есть еще и масса никуда не ведущих ситуаций, ничем не заканчивающихся инициатив и бессмысленных собраний, которые выказывают чудовищную пустоту и неловкость всей этой густой, амбициозной, фонтанирующей идеями мгновенных обогащений и левых заработков, интернациональной революционной тусовки.

Четвёртый том, с его вниманием к Герцену потухшим звёздам революционного движения, водившим хороводы вокруг богатенького выглядит едва ли не разоблачительным послесловием ко всем предыдущим поворотам судьбы.

К сожалению.

Мотив постоянных жертв, трат, пожертвований, ежедневно раздаваемых денег («Ну, - подумал я, - была не была, не первая глупость в жизни…») и оговорок по поводу качества собственного быта разворачивают понимание финансовой темы в неожиданном ракурсе «административного рычага»: многое из всемирной славы Александра Ивановича было основано именно на этом интересе к чужим и весьма осязаемым сбережениям.

Тут как с современными русскими поэтами, тексты которых известны мировому истеблишменту опосредовано – по переводам. Что не мешает нынешним графоманам составлять дутые, ни на чём не основанные репутации, возникающие с подачи хороших людей (на самом деле, опытных тусовщиков).

Не думаю, что в корыстности подкладки таких сообществ (революционных ли, поэтических, каких угодно) есть злонамеренность.
Дело, скорее, в природе человеческой: ведь ту же самую неизменность симптомов застаёшь в первых томах «Былого и дум», большая часть которых посвящена описанию русской бюрократии.

И здесь нарастание синдрома, постоянное его сбивание в непроходимость (все хоть сколько-нибудь положительное, светлое или конструктивное автоматически отпадает, отшелушивается за ненадобностью, тогда как все мракобесное, ненужное, лишнее, избыточное, но глупое и «закручивающее гайки» липнет к властному архетипу, изводам его поведения точно к магниту), постоянное его уплотнение, не оставляющее нам никаких сомнений или надежд, проистекает ровно по тем же законам, выворачивающим суть и логику деяния (поступка, высказывания), что и у революционных эмигрантов в Лондоне.

Параллели эти непрямые, но чётко работающие, несмотря на избыток деталей газетной свежести, позволяют говорить о «Былом и думах» как о вневременном памятнике, фиксирующем закономерности человеческой натуры вне зависимости от обстоятельств и сред обитания.

«Былое и думы» строятся как сложная система сдержек и противовесов, отстранённости и пристрастности, личного и никому не принадлежащего, поэтического и бюрократического, страноведческого и психопатического – точно это кружащий, вслед за струями воздуха, колеблющийся мобиль, поворачивающийся перед зрителями то одной, то другой своей конфигурацией.

Так, собственно, и должна воздействовать «связка бумаг», утяжелённая примечаниями и дополнениями, подпираемая предисловиями, чужими текстами (после последней восьмой части, построенной калейдоскопом путевых заметок, следует очередная порция подлинников – переписки автора с Белинским, Грановским, Чаадаевым, Прудоном, Карлейлем, которые, вроде, должны подтвердить правдивость всего изложенного, но, с другой, снять с Герцена тяжесть самовосхваления и заоблачных комплиментов, которыми сочатся письма его корреспондентов)., вклейками, вставками и растрёпанными краями.

Дорога нарратива оказывается неоднородной и весьма неровной – какие-то фрагменты начинают провисать (такова почти вся шестая часть с её формальным панорамным подходом), зато другие, как только Герцен вступает на кочку связанной истории, летят как у одного из самых восхитительных русских рассказчиков (особенно ему удаются истории соратников или неприятелей).

Потому-то вся эта, казалось бы, лишняя подробность и барочная психоделичность повествовательной материи, вдруг, оказывается востребована и работает на конечный результат, каким бы ты его себе не планировал.



Locations of visitors to this page




"Белое и думы", часть первая и вторая: http://paslen.livejournal.com/1655470.html
"Белое и думы", часть третья и четвёртая: http://paslen.livejournal.com/1656745.html
"Былое и думы", часть пятая "Рассказ о семейной драме" http://paslen.livejournal.com/1658440.html
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments