paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

пасха

Есть глубокое удивление в том, что погода в этот момент всегда подделывается под драматургию факта.
Или же это уже мы, находясь в контексте, воспринимаем всё происходящее в природе с точки зрения конкретной точки.

Каждый год Пасха разыгрывает примерно один и тот же (с небольшими отклонениями) сюжет.
Повышенная ветреность, пузырящаяся парусами переходит в тихую, кроткую, солнечноносную умиротворённость, которая чуть позже, вот как сегодня под утро, смывается дождём (туманом, переменной облачностью).

Точно задник меняется, заточенный под новый спектакль.
Точно дождь – это титры финала.

Пасха – это же порожек, предлагающий войти из прихожей в залу, пожалуй, главный русский праздник (праздничная складка), гораздо более важный, чем Рождество и, тем более, Новый год, величин умозрительных и достаточно отвлечённых.

В Пасхе, несмотря на её главный метафизический выверт, всё, тем не менее, конкретнее не бывает: волнующее эпидермис возникновение некоего дуновения, из дурноты зимней спячки.

Сквознячка, наполняющего почки комканной тугой и горчящей плотью; круговорота, постепенно набирающего силу воплощения; до тех пор, пока мир вокруг не начинает жить – полноценно и как бы заново. Как бы начисто.


Для русского сознания, шорами зауженного, этот переход через порожек есть, из грязи в князи, самый главный: очень уж мы за длительную зиму умучиваемся, усыхаем.

Значит, чем длиннее стужа, тем сильнее чувство совпадения с процессом в самом главном: в намагничивании начинки.
Личинки, из которой всё, наконец, и произрастёт.

В других странах нет этой осторожной, головокружительной осторожности первого шага.
Вот из-за чего именно русская Пасха кажется самой главной и проникновенной.

В ней смешивается отходящий на второй план терпкий аромат мокрой, комковатой земли, чья отмороженность постепенно вытесняется новыми запахами, пришедшими сверху, сбоку – и нового агрегатного состояния повсеместной подогретости.

Земля, сняв бинты, почистив зубы, подсохла, впитала сукровицу, а дождь пришёл на расчищенное место уже со своим капельножидким, сердечнососудистым репертуаром.

Всё начинается с обоняния; так трава начинается с одуванчика, мать-и-мачехи, щавеля.
Чуть позже подберётся петрушка, затем, редиска, которой так и не дадут вырасти, которая никогда не желанна и свежа так, как сейчас.

Выходишь на улицу, в тишину выходного дня, а там отдельный спектакль. Травы почти нет, а та, что есть группируется, по инерции, пучками.

Земля голая, обескоженная, парники и теплицы обнажены (рёбра наружу), пустые грядки всё ещё помнят контур сугроба, разверсты.
Глинозём ликует, подставляя бока эротическому массажу.
Ветер всё ещё похож на дирижёра, умно и умело сдерживающего патлы, порывы и фалды.

Лают безгрешные собаки, облака чередуются во влиянии на окоём, солнце разминает затёкшие члены, веет непрогретой теневой стороной Луны, припекая правую щеку.

День растянулся до неузнаваемости и сбитости ориентиров. Робкая радость поднимается вверх, к облакам (где становится облаками), вместе с пористым дыханьем глинозёма (слегка запыхался).

Точно ты у родильного дома, стоишь на бордюрчике, молодой, ожидаешь – выглянет в окно твоё солнушко или не выглянет.

Вечер парной и сытый, из книжки про Карлсона не за горами.
В открытое окно на кухне выплывает, турбоподдувом, белая тюль.

Качнувшись вправо, он исчезает в проеме, чтобы, подхваченный сквозняком, появиться снова.



Locations of visitors to this page


Tags: АМЗ, весна, пришвин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments