paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

И другие писательские типы. Седьмая проза

Зато одним из последних, в окружении свиты, проявился слегка нетрезвый классик Ребров. Ну, то есть, возможно, кто-то пришёл на кладбище и позже Реброва, однако, их уже вряд ли кто-нибудь заметил или отметил, настолько появление Реброва было а) эффектным; б) подытоживающим. Все точно одного его и ждали, точно от его присутствия или отсутствия зависит удел церемонии.

При том, что Ребров, в отличие от того же Ведьмина, никогда не делал ничего специально - жил как дышал, писал как дышал, собирая вокруг людей, точно заворожённых его писательской харизмой. Он ведь и опаздывал-то всё время только потому, что долго собирался, искал кашне или ключи, выпивал на посошек или же, зацепив одним глазом интересную передачу по радио, застывал в прихожей, чтобы её дослушать.

А выходило так, что опоздав каждый раз, он вклинивался в литературные и прочие, в том числе и житейские, мероприятия тогда, когда они утрачивали обаяние[терпкой] первой свежести, заветривались, нуждаясь в новом толкателе или в новом герое...


Похожий на "барина облезлого", Ребров действовал на своё окружение точно Гамельнский крысолов, не обладая при этом ни капелькой официальной власти или хотя бы полуподпольного авторитета. Писал он, в основном, умные рассказы, покрытые экзистенциальной пылью (а, может быть, даже и пеплом), без всякой, впрочем, политики, печатал их где-то за границей в антисоветских журналах, о чём все знали, причём под своей фамилией, был высок и худ, как Горький, периода Капри и глаза его горели, кажется, даже когда он спал.

Реброва постоянно сопровождали "собутыльники", хотя, если кто-нибудь вгляделся в его сотоварищей пристальнее, мог бы заметить, что встречались среди них и трезвенники, и даже идейные толстовцы, а так же прочие странные люди с позицией, почему-то охотно находивших в Реброве "своего".

Возможно, медлительный и ленивый, он просто умел людей слушать? Точнее, не перебивать (ленился). Точнее, позволял всем высказываться и никому не перечил, впадая после пары рюмок в полутранс стихийного русского дзен-буддиста, не предполагавшего никакой активности, кроме активно разлитого в воздухе кухни, где проходили трапезы, полнейшего безветрия. Безветрия и едва ли не физически ощущаемой тишины.

Возможно, людей привлекала эта постоянная дистанция, которой он никогда (как Горький пальто) не снимал. Ни в более пьяном, ни, тем более, в совершенно тверёзом состоянии. Ребров каждому давал возможность прочитать себя как текст и найти в себе нечто такое, что делало сообщником даже случайного человека, попутчика или собутыльника в приредакционном буфете какого-нибудь издательства.

Одно непонятно: постоянно окружённый людьми, собутыльниками, прихлебателями (хотя что у него, полудисседента, было прихлёбывать-то?), жёнами, любовницами (особенно его обожали женские поэты), какими-то детьми из начинающих и непризнанными гениями, уступавшими пальму первенства только ему одному (опять же, непонятно за какие заслуги), когда он успевал собирать мозаику своих пронзительных и каких-то неземных текстов, точно написанных с точки зрения ангелов второго порядка?

Этого никто не знал. Как никто и не догадывался, где же внутри этого хронически хмельного, прокуренного человека живут хрупкие ангелы с такими хрупкими, точно стрекозиные крылья, крылами, что только дотронься до них... и всё.
Вот и на кладбище Ребров печально курил, стоя в сторонке от толпы, где-то на обочине у тоскливо согнувшегося дерева, натягивая на себя ситуацию точно колючее сиротское одеяло и глаза его, угли углей, полные непредумышленных слёз, казались прекрасными.

Как русский, истинно стихийный человек, Ребров переживал ситуацию с такой полнотой и болезненностью, сдавившей прокуренную грудь и сделавшей болезненным любое движение тела, что, казалось, ему сейчас хуже, чем покойнику. С которым, впрочем, он вряд ли себя отождествлял - слишком уж великой казалась разница между Ребровым, полностью и даже с избытком (есть же такие умельцы!) воплощавшемся на каждом шагу своего жизненного пути, и - Санькой, всегда обещавшим чего-то большего, едва ли не до самой смерти ходившего в первачах, новичках, "молодых писателях нового поколения", но так и не дотянувшегося до горизонта своих возможностей.

Самое обидное, что дело здесь - не только в написанном, а в самом веществе и качестве жизни, имеющем у Рябова (особенно на фоне Сенькиной забубенной жизни) иную плотность, иное агрегатное состояние. Сложно объяснить почему всё происходит так, а не иначе, но, кажется, помимо "внутреннего содержания" и умения формулировать и передавать тонкие, незаметные материи, писателю важно владеть мастерством воплощения [прорастания] себя внутри других людей.

Нельзя сказать, что Ребров, в отличие от Саньки, был избыточно публичен, использовал энергию вассалов и клевретов, заводил нужные дружбы и полезные связи: как я уже отмечал, он же не делал ничего специально, хотя и, разумеется, существовал и работал, несмотря на водочный дзен, только себе на пользу. Что же в этом плохого? Качества написанного не отменяют ни стратегии поведения, ни технологии построения беспроволочных систем связи, которые люди, окружающие классика, наполняли и наполняют подневольным содержанием такой чёткости разрешения, что самому ему уже и делать-то ничего не нужно - только сиди на кухне, да опохмеляйся.

Эккерман записывает за 75-летним Гёте слова о том, что публика судит писателя не по качеству написанного, но по тому, как литератор ведёт себя и какие черты его личности отмечают поклонники.

Свита играет короля даже когда он её об этом не просит. Даже когда король не особо задумывается о существовании этой самой свиты и если, тем более, не делает ничего такого чтобы тусовка эта завелась и взвилась. Вот и сегодня, выпивая на кладбище и не закусывая, но трагедийно глядя поверх голов собравшихся литераторов и художников, он не стал ничего говорить над могилой.

Не привлекая внимания, как обычно, стоял у обочины, точно под персональным [гнилым] дождиком, лишь однажды как бы случайно встретившись взглядом с Сашкиной вдовой...

...и вот уже Ведьмин записывает вечером в тайный дневник, который обязательно опубликуют после его неблизкой смерти (почерк должен быть аккуратным и разборчивым, дабы не создавать исследователям дополнительных проблем, способных их отпугнуть на пару-другую веков полузабвения) достаточно пространный репортаж изнутри слепой зоны, образующейся на каждых поминках. Детально рассказывая о теплых и проникновенных словах, произнесённых Ребровым для вдовы, потерявшей разум и впавшей в непонятное ему отчаянье.

Распределяя Санькиных знакомых и друзей по степени нужности (кто-то обратил на него больше внимания, кто-то преступно игнорил), Ведьмин особое внимание уделяет повердению Реброва, ведь его дневник должен стать важным (а то и незаменимым) свидетельством литературной жизни позднего советского стабилизма с его неофициальными звездами и маразмом напрочь прогнившей коммунистической идеологии.

Он буквально любуется Ребровым, упивается гипотетической близостью с ним, не замечая того, что повторяет чужие слова, зачем-то приписывая их дождливому классику.


Locations of visitors to this page
Tags: сюжеты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments