paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Андрей Тургенев «Чтобы бог тебя разорвал изнутри на куски», роман

Не сразу понял, что мне этот странный роман о приключениях интернациональной богемки в Венеции с намеренно кривоватым [вычурным, точно оперная ария] заголовком напоминает.

Пришлось притормозить постоянно нарастающую скорость чтения, начав пробовать интонацию отдельных фраз на вкус, смотреть на их на карамельный просвет…

Текст этот странно и смято устроен: события нескольких дней где-то растянуты в рапиде, но чаще нашинкованы видеоклиповой нарезкой, точно под ногами у многочисленных персонажей, кружащих вокруг Бьеннале, нет твёрдой почвы, но палуба ходуном ходит, съезжая то в право, то влево.

Из-за этого, между прочим, сложно определить кто здесь главный герой – то ли уральский старичок-кинорежиссёр Константин Николаевич в отставке, выбирающий натуру для своего последнего фильма; то ли великий художник Лорд, очевидно слепленный автором из ошметков Олега Кулика и Дэмиена Херста с добавлением много ещё кого.

Ну, или окружающие их живописцы Боря и Жан-Жак, в которых тоже ясно угадываются ошибочные прототипы: Тургенев лепит персонажей «из того что было» рядом, нагнетая суггестию из смеси своих, совсем уже личных обстоятельств, намёков на узнаваемых личностей, которые, впрочем, ведут себя совершенно не так, как в реальности, сочетая всё это с мультипликационными, картонными картинками (китайские сиамские близнецы, безногая перфомансистка, Чипполина) и совсем уже смазанными личностями.

Да, есть там ещё роскошная барышня Вергнитка, за которой все как бы ухлёстывают и над которой автор томится больше, чем над всеми остальными, так как девица эта ведёт себя совсем как-то отвязано и не по-тургеневски, прожигает жизнь и всё такое.

Все они носятся бесконечным вихрем по набережным и кампо, заседают в кафешках и посещают вип-вечерины, удваивая и без того безнадежный венецианский маскарад, поданный иронично и с доброй усмешкой, если не с ухмылкой.


Ему нравится (и я бы даже сказал, что он упивается) простой и естественностью складывающихся ни к чему не обязывающих складок вместо мучительных (свойственных русской эпистеме) отношений, когда сегодня всем гуртом пьют в Венеции, завтра всей толпой переезжают в Касель или где там проводится очередная ихняя «Документа».

Став, таким образом, неотъемлемой отныне вставной челюстью не только мировой арт-сцены, но и каждодневной комфортно-пустотной жизни «ни о чём», как и положено жанру «евроромана», родовым свойством которого является демонстративное отсутствие остранения.

Автор смотрит за этой интернациональной арт-тусовочкой, говорящей на одном языке, как за человечеством в миниатюре, качая свой очевидно раскаченный текст на волнах самых разных тем, которые читатель извлекает из него сам.

Ну, да, кому-то будет важна интертекстуальность, вплетающая «Чтобы бог тебя разорвал изнутри на куски» в многовековой венецианский текст.

Кому-то – как трактат о современном искусстве (или же о современной экзистенции; или же – о судьбах современной цивилизации, погрязших в тотальной курнокопии и потреблядстве).

Кто-то прочитает эту книгу как историю чистой любви в бесконечно циничном мире, кто-то, опознав в клоунах Сало и Блудо участников арт-группы «Синие носы» посчитает, что высчитал в «романе с ключом» тайный вход в недра текста и будет рад очередной раз ошибиться…

…ибо Андрей Тургенев построил книгу как коммуникативный аттракцион, забив густым сценическим туманом суггестии все три или четыре отмеренных романом для пребывания своих многочисленных недоперсонажей в Венеции.

Так уж получилось, что больше всего нам показывают «внутренний мир» Константина Николаевича Богомолова престарелого кинорежиссёра, прогремевшего много лет назад с многообещающим дебютом, но после этого так ничего и не снявшего.

!Богомолов!, случайно подхваченный безумствами актуальных художников, на самом деле, сочиняет закатный фильм, пытаясь соединить эффектные венецианские декорации с опытом прошедших лет и нынешними социальными обстоятельствами.

Разумеется, у него ничего не получается, в конце романа его ждёт приступ, а, может быть, даже, извините за спойлер, и скоропостижная кончина (автор уходит в многозначное зтм), как и положено в венецианской мифологии.

Собственно, весь этот «Чтобы бог тебя разорвал изнутри на куски», состоящий из невероятных любовных и искусствоведческих кульбитов и свиданий, фрагментов культурных и литературных тел, массы закамуфлированных (и не очень) цитат, оммажей и отсылок можно вполне счесть за старческую грезу. Или же за так и неснятый фильм.

Ибо каждый, попадающий в Венецию, знает как магнетически сильно действует этот постапокалептический город, высасывающий из тебя все силы, всё внимание и все желания.

Торговцы сувенирами уже давно научились пользоваться этой неукротимой стихией в собственных коммерческих интересах: красоты в Венеции так много, что хочется увезти с собой хотя бы обломок или обмылок этого величия – стеклянный, оловянный или деревянный (последний дороже).

А набрав полные сумки этого ненужного барахла, обычно пылящегося на книжных полках, хочется немедленно вернуться обратно и задержаться в Венеции на подольше.

Но просто так находиться в Венеции неинтересно или же попросту невозможно, поэтому важно придумать себе дело, которое расчистит твоё пребывание в этом городе, расчислит и сделает осмысленным.
Проще всего, в этом смысле, конечно же, поэтам и искусствоведам, Рёскину, потратившему две зимы на срисовывание скульптурных групп капителей колонн Дворца Дожей.

Просто ещё фотографам, конечно же, но эти же как птички небесные – питаются тем, что натура посылает, послала…

Сложнее, конечно, киношникам или писателям – ведь понаписано про Венецию много всякого разного (хотя, при этом, когда начинаешь прицельно заниматься «образом Венеции в культуре» обращаешь внимания, что цельной и полноценной картины её как не было, так и нет, одни, извините, обмылки, суггестивный туман, расползающийся, подобно старой дерюге) и тут, волей-неволей, вступаешь в состязание с работающими до тебя.

Да-да, наработано здесь так много всего, что, порой, важна всего одна метафора (разбухшая баранка или престарелая Грета Гарбо в ванне с пеной), всего один новый ракурс (как в венецианских циклах Моне).

Умному достаточно, ум досочинит.

Впрочем, важен же не результат, а осмысленное существование на какое-то, да, хотя бы и самое короткое время, хотя работать теперь с венецианской тематикой можно только тогда, когда можешь и умеешь добавить ещё один кирпич к этой невозможной стене.

И мне было интересно, как Слава Курицын, очередной раз прикрывшийся маской паломника [по святым местам – Аркашон – Санкт-Петербург - Венеция] Тургенева вступает в противоборство (или же в дополнение) традиции и с традицией.

Вместо привычной «смерти в Венеции» он придумывает и конструирует пузырящуюся и неугомонную жизнь в этом городе (даже вполне возможна смерть Константина Николаевича принципиально нам не дожёвана), берёт не чёткостью контуров, но смазанностью видеоряда, запечатлённого как бы на бегу.

Хотя, при этом, все важные составляющие венецианского текста в «Чтобы бог тебя разорвал изнутри на куски» присутствуют, но даны они так, чтобы не выделяться из событийного ряда и ни в коем случае не давить на него (грубо говоря, от перемены места смысл фабульного расклада если и поменяется то не принципиально – Сало и Блудо могут запускать петарды из штанов где угодно).

Голуби, гондолы, Тинторетто. Салюте, Риальто, Джудекка. Солнечные блики на воде, запахи кофе и водорослей, заросшие плесенью кирпичи. Бодрые китайские туристы.

Весь этот привычный туристический антураж вынужденно бледнеет пред экстравагантностью однорукого Лорда, сиамских близнецов и сексапильности Вергнитки, время от времени напоминающей Уму Турман в «Криминальном чтиве» (тем более, что Андрей Тургенев тоже западает на женские ступни и суперррэротические по силе манкости пальцы девичьих ног).

Читая, всё никак не можешь понять откуда пляшет весь этот простодушный карнавал, пока именно имя Вергнитки не заставит вспомнить куражистые фантазийные книжки Василия Аксёнова (вставные главы в американские очерки «Круглые сутки нон-стоп», но, главное, его детские приключенческие книжки «про пиратов», начатые «Мой дедушка – памятник», где главной отрицательной героиней была злобная «мадам Накамура-Бранчевска», а главной положительной силой – оттепельная искренность тогдашней молодёжной литературы точно так же, как «евророман» игравших в отсутствие остранения и данность контекста, всесокрушающего совок за окном).

Но ещё больше «Чтобы бог тебя разорвал изнутри на куски» напомнил мне юношескую прозу самого Курицына, его некогда важные тексты «Любовь постмодерниста» и «Сухие грозы: зоны мерцания».
Уже тогда, при выходе своём, они казались странными и какими-то недотянутыми (или перетянутыми), особенно складчатыми, избыточно барочными, переусложнёнными.

Кажется, именно тогда Курицын и начинал то ли игру, то ли борьбу с жанровыми канонами и основами сюжетной прозы, пытаясь придумать или выработать свой собственный канон, сочетающий «большую историю» и крупные планы, включающие бесконечные и, казалось бы, ненужные детали.

В прозе этой скелеты классических артефактов (прозы Ивана Тургенева или музыки Орфа) совсем как венецианские реалии в нынешней венецианской (или в предыдущей питерской) книжке обкладывались многочисленными извивами сюжета, нарративными тупиками и прозаическими дуплами, в которых автор, нисколько не думая о читательской надобе, складировал важную для него информацию.

До сих пор помню эти, похожие на захламлённые чуланы, повести и рассказы, главным в которых было создание какого-то особенного сверх напряжения, позволяющего, хотя бы на бумаге, преодолевать законы притяжения и условностей художественной прозы.

Важнейшей задачей их и было нахождение «зон мерцания», внутри которых осмысленная [исполненная смысла] жизнь плещется через края дополнительными символическими значениями, невидимыми токами всё связано со всем и видно во все стороны света.

Кажется, в предыдущих полнометражных работах Андрея Тургенева («Месяц Аркашон» и «Спать и верить») Курицын окончательно отошёл от экспериментальной складчатости начальной поры, прикинувшись ветошью патентованным беллетристом, чье ремесло заключается ровно в противоположном разглаживании каких бы то ни было текстуальных складок – от фабульных до факультативных, так ведь нет – венецианский роман его, сделав круг, возвращается в ту самую пору, когда рухнувший «железный занавес» дал возможность ездить по всему белу свету.

И когда, соответственно, стало видно во все, понимаешь, стороны.

В нашу молодость.

В нашу оттепель.



Locations of visitors to this page
Tags: Венеция, дневник читателя, травелоги
Subscribe

  • Слово дня. Саккада

    Процесс чтения с биологической перспективы — это не непрерывное движение глаз по тексту, а быстрые движения глаз, которые называются «‎саккадами»,…

  • Слово дня. Пентименто

    Пентименто - это один из художественных приёмов, используемых художником, когда он хочет внести в своё произведение более или менее значительные…

  • Слово дня. Вёдро и сувои

    Из "Господ Головлёвых", щедрых на старинные, витиеватые слова (одно " умертвие" чего стоит), решил отметить два пейзажных. " И плодовитый сад,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments