paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Литературные воспоминания" Д.В. Григоровича


Григорович, как известно, сыграл исключительную роль в жизни и творчестве Чехова, написав ему, неоперившемуся автору юморесок, письмо после которого Чехов впервые задумался о природе собственного таланта, став серьёзнее относиться к тому, что пишет.

Письмо это Чехов неоднократно цитировал самым разным адресатам, многократно на него ссылался как на присвоенный литературным сообществом знак качества, вот я и заинтересовался самим Григоровичем, благо «Литературные мемуары» его совсем уже коротки.

Как я понимаю, Григорович поддержал Чехова с пониманием, так как и сам начинал "литературную жизнь" увязнув в "на подхвате" дольше обычного: француз по матери, он перелицовывал легкомысленные пьески на русский лад, поскольку подвязался в театральной дирекции и пытался связать судьбу с театром (не вышло), а так же писал безымянные брошюрки на злобу дня.

Да, точно так же, как театр (хотя, возможно, и в меньшей степени, раз при первой же возможности слинял из Академии художеств в Дирекцию театров), Григоровича прельщали визуальные художества; однажды, он даже чуть было не стал директором Эрмитажа, написав один из первых путеводителей по императорским коллекциям.

Однако, оказавшись на распутье, подобно Достоевскому, своему соученику по Инженерному училищу, Григорович выбирает самое действенное и массовое искусство середины XIX века, став известным повестями из жизни крестьян.



Дебютные «Деревня» и «Антон-Горемыка» вызвали максимальный интерес к творчеству Дмитрия Васильевича, более уже не преодолённый, несмотря на то, что за свою долгую жизнь в литературе он ещё много чего понаписал (несколько романов и даже очерки о кругосветном путешествии, предпринятом им по примеру Гончарова).

По всему выходит, что письмо Чехову, приветствуя нового потенциального гения, писал полузабытый прозаик второго (если не третьего) ряда, ценимый, прежде всего, за «реализм».

А реализм, батенька, это когда изображают подсмотренное в жизни в формах, расположенных как можно более близких к этой самой жизни; все свои известные очерки, начиная с первого про петербургских шарманщиков, написанного для «Физиологии Петербурга» и вплоть до «деревенских» повестей, Григорович списывал с окружающей его действительности, когда приезжал из столицы отдохнуть на бабушкины блины.

Кстати, бабушка его тоже была француженкой (а русский язык – неродным, уже в сознательном возрасте закрепленным), что позволило ему начать свои мемуары крайне эффектной фразой: «В кругу русских писателей вряд ли много найдётся таких, которым в детстве привелось встретить столько неблагоприятных условий для литературного поприща, сколько было их у меня…»

В нынешнее время, скорее всего, Григорович был бы очеркистом в духе советских «Известий» или «Огонька»: реализм для него – неприукрашенная «правда жизни», которой следует держаться не только в искусстве, но и в жизни.

Приехав однажды в поместье к Тургеневу, Григорович увидел, что обещания Ивана Сергеевича оказались, мягко говоря, преувеличенными, что и было разыграно в немедленно написанном скетче, который играли основой домашнего спектакля не один и даже не два раза.

«Мы вторили ему и мысленно переносились к тому, что нас ожидало: старинный, обширный барский дом, полный, как чаша, нескончаемый парк, леса на несколько вёрст в окружности и, наконец, перспектива увидеть соседку-красавицу, о которой Тургенев говорил, что при первом взгляде на неё ум наш помрачится и мы попадаем ниц, как подкошенные стебли.
Ожидания наши, к сожалению, не вполне оправдались. После пожара старого дома осталась только часть его, куда перенесли всё, что можно было спасти; парк оказался садом, но, правда, очень большим, с древними деревьями и пространным прудом; на всём лежала печать запущенности, не мешавшей, впрочем, живописности в целом. Вокруг дома и деревни расстилалась плоская чернозёмная земля; надо было отправляться версты за две, чтобы встретить холмы и леса. Соседка-красавица произвела на нас обратное действие против того, что мы ожидали: она была во всех статьях скорее дурна собою, чем красива
…» Стр. 137-138

Ситуация с «реализмом реалиста», видящего то, что недоступно другим, повторилась (правда, в меньшем масштабе – но где Тургенев, а где Дружинин!) и в усадьбе Дружинина.

«Перед завтраком мы пошли купаться; с первого шага в воду нога моя стала вязнуть, и я скорее вышел на берег.
– Что с вами? – беспокойно спросил Дружинин.
– В пруду вязко.
– В каком пруду? Где вы видите пруд?.. Это озеро… И вовсе не вязко, на дне чистый песок…
В течение дня я по ошибке произнёс несколько раз слово «пруд» и всякий раз Дружинин спешил меня исправить, вскрикивая, с оттенком неудовольствия: озеро, озеро, озеро!
» Стр. 144 - 145

Судя по тоненькой тетрадочке мемуаров (не дотягивая до 200 страниц, это, пожалуй, самый жидкий выпуск в серии «Литературные мемуары», где даже Боборыкин поимел право на два жирных тома), к концу творческой жизни Григорович был о себе не очень высокого мнения – кажется, объём воспоминаний весьма чётко координирует с представлениями пишущего о себе.

Понятно же: чем выше самомнение – тем больше вклад в мировую культуру, позволяющий безнадзорно и без каких бы то ни было ограничений тратить бумагу и читательское внимание.

В этом смысле, тоненькая книжечка «Литературных воспоминаний» в тёмно-синей шинельке, большая часть которой посвящена безусловным классикам (Некрасову, Тургеневу, Гончарову, Достоевскому, Тютчеву, Толстову, Панаеву, Островскому, Белинскому etc) выглядит безусловным признанием собственного творческого поражения.

Отсюда – основное внимание к более удачливым коллегам: отыграв обязательную «программу становления» детство – отрочество – юность, Григорович практически не останавливается на личных обстоятельствах.

Так, из книги мы ничего не узнаём о его личной жизни, посвящённой, в основном, случаям из писательских кругов.

Впрочем, на развёрнутые портреты кумиров публики и прижизненных классиков Григорович тоже не особенно тратится: объём не позволяет, из-за чего нынешние "Литературные воспоминания" напоминают план-конспект чего-то потенциально более важного и интересного - с обязательными отступлениями и неожиданными камбеками.

Выделяя ту или иную характерную черту Тургенева или Некрасова, он окружает все эти фигуры несколькими событиями, чтобы тут же перейти к следующим – реализм, собирающий росу сугубо внешних проявлений не особо мирволит проникновению вглубь, из-за чего становится понятным отчего, собственно, Григорович со своими многотомными эпопеями и хромает где-то в арьергарде.

Хотя кое-какие самостоятельные умозаключения можно сделать и на основе записок Григоровича.

Из того, как Белинский и компания первоначально превознесли Достоевского до небес за «Бедных людей», а затем разочаровались из-за «Двойника», заставив писателя бледнеть и мучиться; из того, как дерзил и противоречил всем «столичным штучкам» Лев Толстой можно наглядно увидеть как литературный истеблишмент мешал (и мешает) развитию оригинальных талантов, пестуя очевидные посредственности и мешая развитию подлинных дарований, которые стали (становятся) собой только наплевав на «мнение света». Оставшись один на один со своей собственной синдроматикой и личными обстоятельствами.

Согласившись привезти Толстого на обед в «Современник», где граф печатался, но никого из редакции лично не знал, Григорович инструктирует его что «нельзя касаться некоторых вопросов и преимущественно воздерживаться от нападок на Ж. Занд, которую он сильно не любил, между тем как перед нею фантастически преклонялись в то время многие из редакции…»

Весь обед Толстой молчал, но услышав имя Занд, «он резко объявил себя её ненавистником, прибавив, что героинь её романов, если б они существовали в действительности, следовало бы, ради назидания, привязывать к позорной колеснице и возить по петербургским улицам…» Стр 148

«Сцена в редакции могла быть вызвана его раздражением против всего петербургского, но скорее всего – его склонностью к противоречию. Какое бы мнение ни высказывалось и чем авторитетнее казался ему собеседник, тем настойчивее подзадоривало его высказать противоположное и начать резаться на словах. Глядя, как он прислушивался, как всматривался в собеседника из глубины серых, глубоко запрятанных глаз и как иронически сжимались его губы, он как бы заранее обдумывал не прямой ответ, но такое мнение, которое должно было озадачить, сразить своей неожиданностью собеседника…» Стр. 149


Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments