paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Письма Чехова, 1893 - 1904

Последнее десятилетие (письма становятся короче, позолота остроумия с них слезает, оставляя голые проветриваемые нарративные схемы) жизни Чехова с точки зрения его переписки хочется охарактеризовать как овнешнение: главные события этих лет оказываются четко и многократно описаны [как бы] с разных сторон и в развитии. В развивающейся последовательности.

Усугубляющаяся болезнь. Смерть отца. Продажа Мелихова. Строительство дачи в Ялте. Ещё более усугубляющаяся болезнь. «Роман» с МХТ и написание пьес для него. Знакомство и роман с Ольгой Книппер, женитьба. Поездки в Европу. Плавная агония, растянувшаяся на несколько лет. Попытки спастись. Слава и успех. Смерть.

Парадокс в том, что все эти очевидные и понятные события не раскрывают человека, перестающего идти навстречу респондентам и понятности, но скрывают за всеми этими, как в хай-теке, вынесенными вовне результатами причин и следствий то, что принято обозначать как «тайну личности» и «личного существования».

В одном из писем, извиняясь за задержку с ответом, Чехов говорит о полусне, в котором он привык существовать (де, болезнь вовлекает в межеумочное и незаметное состояние, из которого, впрочем, сложно выбраться): включение режима интровертности и есть осознанный или не очень способ уйти в тень, за счёт декларации «понятности» сделавшись гораздо сокрытее, чем раньше.

Именно поэтому, например, многочисленные письма, присланные из-за границы не воспринимаются как нечто, в жанровом или дискурсивном смысле, особенное (тем более, если сравнивать с многостраничными описаниями дороги на Сахалин из первого тома или там же опубликованные впечатления от первой поездки в Венецию), обособленное: новая среда не порождает изменения ракурса – полусон и наблюдения внутренней реки (а ты сидишь на берегу, тебе тепло и скучно) продолжаются точно в том же агрегатном состоянии, что и дома.

Хотя где его дом? Несмотря на освоение и перестройку Мелихова, стройку в Ялте, несколько постоянных адресов в Москве, письма Чехова воспринимаются как тексты принципиально бездомногобездонного человека.



Это, ведь, связано ещё и с одним навязчивым мотивом, беспричинно возникающим в его письмах с какой-то пугающей (?) постоянностью – желанием и невозможностью женитьбы, скрепленным за пару лет союзом с Ольгой Книппер, жившей от Чехова по большей части отдельно.

В сокрытости Чехова играет ещё и то, что во время «дела Дрейфуса» сходит на нет переписка с Сувориным, избранным главным, многолетним конфидентом, а корпус писем к Книппер, исполненный домашних словечек, кличек и прочей невнятно-эмоциональной тайнописи особенно информативным не назовёшь.
Да и писались они не для этого.

Отказ от исповедальности выглядит ростом самостояния и зависимостей: главные конфиденты юности выглядели в глазах молодого Чехова всемогущими издателями (Лейкин, Суворов, Плещеев) или монстрами литературного мира (Григорович, Толстой), однако, в последнее десятилетие Чехов сам превращается в такую же фигуру, участия и внимания которой ищут десятки людей.

Количество собеседников, таким образом, значительно расширяется, а среднее «количество искренности» по больнице резко падает.

Одно из важных побочных ощущений этой переписки связано для меня с этими десятками никому неизвестных писателей и поэтов, драматургов (упоминается масса интересных, если обращать внимание на названия, пьес) и критиков, послуживших гумусом для вызревания нескольких гениев (Чехов в их числе) и всей последовавшей культуры-литературы «Серебренного века», модерна и развитого модернизма.

Даже о самых известных «кумирах читающей публики», типа Сергеенко или Потапенко нам известно из-за их связки с другими, более великими авторами (первый, как толстовец, второй – как прототип Тригорина в «Чайке»).
Хотя, толкущихся рядом с ним Мамина-Сибиряка и Горького, Бальмонта и Короленко, мы, всё-таки, ещё помним, но, тоже, ведь, уже не читаем.

Понимаешь, что Чехов обобщил и, параллельно эпохе, закрыл целый пласт подённой журналистики и очеркистики, причём не только «юмористической», но и «физиологической» - точно так же, как Блок закончил и обобщил XIX век в поэзии…

Эффект человека, вовремя оказавшегося на своём месте.

Так что, смирись, гордый человек, если у тебя остались хоть какие-то иллюзии по поводу твоего места в истории культуры, возможности попадания в учебники и хрестоматии, интереса у потомков – научиться управлять будущим невозможно. Только зря силы и остатки отпущенного времени потратишь.


Самое интересное для меня в двух томах чеховской переписки – отсутствие момента взросления, ранняя старость, незаметность переходов от искромётности к сдержанной, сдерживаемой мудрости (в чём он тоже, ведь, типологически походил на людей из глубины начала и середины XIX века).

Никакой раскачки и промежуточных периодов, точно знающих о том, как мало будет отпущено времени (один из главных лейтмотивов переписки – безделие и лень, отсутствие желания работать , извинения перед редакторами за задержку законченных текстов, хотя сделано Чеховым более чем – он сам, при этом, смеётся над книгоиздателем Марксом, купившим все его сочинения на веки вечные за 75000 и рассчитывающего на три-четыре тома, тогда как вышло больше десяти) и, поэтому, сжатых в пружину.

Разгадка (точнее подтверждение правильности ощущения, точнее, намёк на разгадку и подтверждение) этой одномоментности находится в самом начале бунинского очерка, написанного на смерть Чехова:

«Печальная, безнадёжная основа его характера происходила ещё и от того, что в нём, как мне всегда казалось, было довольно много какой-то восточной наследственности, - сужу по лицам его простонародных родных, по их несколько косым и узким глазам и выдающимся скулам. И сам он делался с годами похож на них всё больше и состарился душевно и телесно очень рано, как и подобает восточным людям. Чахотка чахоткой, но всё же не одна она была причиной того, что, будучи всего сорока лет, он уже стал похож на очень пожилого монгола своим желтоватым, морщинистым лицом…»

Дело, кажется, не просто в "восточной наследственности", но в сочетании её с русской, российской депрессивностью.

Другой важный урок, который может вынести из чеховской изнанки любой ныне пишущий – чёткость мотиваций и мотивов, побуждающих к письму: деньги и только.

Парадоксальным образом, но именно деньги, их отсутствие и необходимость заработка (медицинская практика обогатить писателя и накормить его многочисленную семью [Антон Павлович с ранней молодости стал главным кормильцем не только отца и матери, но и братьев с сестрой]) очищают творческую мотивацию от дурной и греховодной накипи тщеславия, лишних потуг и постоянно вскипающих амбиций.

Тут, у Чехова, всё чётко и без тумана: востребованный эпохой сугубо утилитарный продукт (так ловко сошлось, что именно наступающее массовое общество с его жадностью до культурки и газетно-журнальный мир, в котором именно тогда и веял дух главного «мессинжера», делал звёздами тогдашнего «шоу-бизнего» не столько певцов, сколько художников и писателей) делается лучше других и на ином каком-то уровне, переводящем ремесленничество в ранжир высокого и недосягаемого искусства.
А для этого действительно нужно быть гением.

Простота и конкретность мотиваций, отсутствие внутренних посредников (страстей и их демонов), при письме (если деньги есть то писать (= тратить себя) необязательно), как не странно, работает на силу и мощь восприятия – ведь создавая то, что нужно, в первую очередь, другим, работаешь на убеждение их, а не себя. Не забывая, разумеется, подтягивать читающую публику к своему завышенному уровню, а не опускаясь до среднестатистического уровня.

Нынешняя литературная сцена, на этом едва ли не благородно прямолинейном фоне, выглядит сколь путанной, столь и извращённой.

Писание (поскольку ориентируешься на чужой интерес, только силой гения связывая его с собственными коренными интересами) и есть [во всех смыслах] у-трата себя, что, как мне кажется, помимо всего прочего, и объясняет причину эмблематической многолетней чеховской чахотки.


Locations of visitors to this page



Письма Чехова, часть первая: 1877 - 1892: http://paslen.livejournal.com/1612916.html
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments