paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Письма Чехова, 1877 - 1892


Письма Чехова сделаны как законченные, «отрепетированные» вещи тексты – с щедро растрачиваемыми афоризмами, возникающими изнутри большой скорости письма, и наблюдениями, вполне пригодными для более бережного использования. С обязательным усилением концовки, к которой, когда письмо уже, казалось бы, выдохнуто, добавляется небольшая, но остроумная фразочка, выдающая ремесленные навыки профессионального хохмача.

Кстати, просьбы все и деловые вопросы Чехов любит решать именно в конце писем, основное «тело письма» оставляя под эпистолярные художества. Так как большая часть писем (особенно лет этак до тридцати) связана с «вхождением в литературу» (точнее, с журнальным сотрудничеством) и обращена к людям, от которых молодой юморист зависит (Лейкин, Плещеев, чуть позже Суворин), интересно наблюдать как «деловой дискурс» переносится им в плоскость дружеских отношений.

Решение деловых вопросов необязательно связано с заискиванием и самоуниженностью – грандиозность Чехова, оказывается, проявляется не только в написании гениальных пьес, создавших новый драматургический канон (сам Антон Павлович объясняет, что выиграет тот, кто сумеет придумать а) новых, не затасканных персонажей и б) неожиданные формы финала), но и в том, как он спокойно, не теряя достоинства, как бы промежду прочим обсуждает денежные и редакционные вопросы – так, что за руку не схватишь, но, при этом, полностью отдаёшь себе отчёт в сути его предложений или даже требований.

Высокое искусство, доступное немногим – многие годы работая редактором, понимаешь, как это сложно и важно – пройти по грани, чтобы и не утомить нужного тебе человека, не задеть панибратством или мнимой дерзостью, а так же особенно оскорбительной претензией на дружбу или особенную душевную (какую угодно) близость.

Чехов идеально ведёт свою линию без каких бы то ни было потерь и только по нарастающей – без видимых усилий едва ли не одномоментно попадая в круг самой центровой российской элиты (Левитан и Шехтель – ближайшие друзья, Григорович и Полонский – досточтимые собеседники), завоевывая внутри неё непоколебимый авторитет (особенно интересно наблюдать, как Чехов выруливает в переписке с Сувориным и Плещеевым на свою Пушкинскую премию), начинает зарабатывать деньги, являющиеся основным доходом его «фамилии» (отец, мать, сестра и брат).



Выучка многолетнего автора еженедельных юмористических журналов сообщает его письмам весьма ощутимый напор темпераментного артиста, желающего понравиться во что бы то ни было, гонящего волну, силой своей и мощью похожей на цунами.

Нужно всё время держать в голове, что это пишет совсем ещё молодой человек, пожинающий славу читающей публики в возрасте когда другие только раскачиваются для будущей карьеры: Чехов – пример поразительного раннего гигантизма, едва ли не вундеркиндской выделки.

Из-за чего (сорок четыре года жизни для такого гения как он, конечно, обидно, преступно мало – впервые о харканье кровью Антон Павлович пишет в возрасте 25 лет) кажется, начинает казаться, что Чехов жил как-то особенно насыщенно и предельно концентрированно, путешествуя от текста к тексту сугубо по нарастающей – не заметишь, как проскакиваешь период за [другим жизненным] периодом, очень скоро оказываясь в «центре» чеховской библиотеки биографии – его поездки на остров Сахалин.

Эта пружинистость, задающая ощущение цельности, важна, в первую очередь, для впечатления от переписки Чехова как некоего единства, скрепляемого весьма ограниченным кругом респондентов, которых он учит и поучает, вне зависимости от статуса и возраста с первых же писем.

То ли из-за «профессиональной деформации» практикующего врача, то ли из-за врожденной уверенность «знать как», или же из-за бронебойности собственной популярности, практически не дающей сбоев (некоторые шероховатости неприятия первых представлений «Иванова» не в счёт), но практически в каждом письме Чехов учит своих собеседников как жить или как следует делать литературу.

И, за исключением, может быть, Флобера, нет никакой другой эпистолярной книжки, мной прочитанной, которая «грешила бы» таким количеством точных и умных писательских рекомендаций, которыми он (кстати, как и Флобер) куражился именно с дамами.

Причём, не сказать, чтобы писательство выступало в чеховских письмах самым важным жизненным обстоятельством (то есть, тем, что отличает его от других людей) – своему хроническому геморрою он, вполне по-докторски, уделяет не меньшее количество внимания.

Как, впрочем, и всевозможным бытовым складкам, вынуждающим его вместе с семейством постоянно менять место жительства, пока фамилия не тормознётся в купленном на деньги от повестей и водевилей Мелиховском поместье.

Здесь Чехов мечтает не только закончить судьбоносный «Остров Сахалин», но и продолжить работу над давно заброшенным романом «Рассказы из жизни моих друзей», работу над которым он регулярно описывал в посланиях к Плещееву (с ним переписка обрывается после того, как поэт получает многомиллионное наследство) и к Суворину, которому Антон Павлович писал чаще и объемнее всех прочих респондентов, вместе взятых.

То есть, Чехов не мечтал, как это принято о нём говорить, «всю жизнь написать хотя бы один роман», но работал над ним на протяжении нескольких лет, постоянно отвлекаясь на писанину ради заработка, ведь других источников дохода у него не было, зато семья была большой и болезненной. Требующей постоянно ухода…

… – и, кажется, именно это обстоятельство больше всего влияло на личную жизнь Антона Павловича, регулярно пользующегося продажными девками (Чехов во всём был, видимо, молодым да ранним – в одном из писем Тихонову он упоминает, что потерял невинность в 13 лет), мечтающего о женитьбе на богачке (одна из наиболее часто повторяемых шуток-концовок), детях и стариковском быте за большим письменным столом, которому не суждено будет сбыться.

В этой предопределённости (читая письма, мелькающие точно верстовые столбы), когда всегда знаешь чем, когда и как «сердце успокоится», сознательно или бессознательно готовишься к восприятию конца, оттягивая его замедлением чтения (и, таким, что ли, образом, давая автору пожить, подышать ещё чуть-чуть) заложен дополнительный драматизм эпистолярного чтения.

В случае с Чеховым (все пишут о нём как о безжалостном клиницисте, а мне пока видится переполненный нежностью и вниманием тонкокожий южанин-неврастеник) это накладывается на варьирование одних и тех же тем (безденежье, здоровье родных и близких, неверие в собственные таланты, которые никому не нужны и никогда не буду востребованы как следует), развиваемых в письмах к одним и тем же людям…

Да, некоторые, кажущиеся автору наиболее остроумными, формулировки дублируются в соседних посланиях к разным собеседникам, что не раздражает, но только увеличивает плотность хронотопа – что, кстати, свидетельствует о том, что в отличие от Льва Толстого письма для Чехова были сущностью факультативной, сиюминутной, лишённой долгосрочного вранья и попыток посмертного взгляда.

Так некоторые чеховские персонажи, погружённые в толщу пошлой действительности и напряжённо думающие о чём-то сокровенном («рассеянный человек и есть самый сосредоточенный», напишет потом Василий Васильевич Розанов), гоняют одни и те же фразы по невидимому миру кругу.

Я к тому, что письма Чехова, с их цельностью и линейностью, неожиданной внутренней выстроенностью и внешнею отстроенностью, когда одни и те же поступательные события, а так же причинно-следственные связи складываются в логику непрерывной нарративной лестницы, это и есть роман, который был не только написан, но и прожит в режиме реального времени.

Реальное время – вот что бодрит и заводит больше любых, даже самых головоломных и головокружительных придумок самого искусного, изощрённого авторства.



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments