paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневник Л.В. Шапориной (IV). Пятидесятые-шестидесятые

Смерти Сталина она почти не заметила, по крайней мере, сильных эмоций она у Шапориной не вызвала. Параллельно у неё отобрали единственный источник существования – перевод романа Жюль Верна, параллельно активизировалась жена сына, один из главных источников бытовой нестабильности, поэтому Любовь Васильевне было чем загрузиться и помимо Сталина.

Хотя она не забывает фиксировать то, что происходит вокруг – на улице и в домах, записывает рассказы людей (даже малознакомых), всё больше и больше превращая дневники в воспоминания, всё больше проникаясь значением этого приватного текста и значимостью человека, выступающего в роли свидетеля.

Двухтомник делится на две части по хронологическому принципу; первый том заканчивается 1945-м годом, а уже в 1947-м Шапорина начинает понимать о свидетельской ценности своего дневника и тогда он становится более подробным (середина пятидесятых описывает так же детально, совсем как в записях блокадных лет), в нём начинает простраиваться едва ли не романная техника – я, прежде всего, имею ввиду отложенную цель («увидеть рассвет» и повидаться с частью семьи, осевшей в эмиграции), которая, несмотря на невероятность осуществления (конца СССР ничто не предвещает, а сталинщина держит границы на замке, все запросы Шапориной отвергаются с лёту) постоянно муссируется в записках.

Шапорина начинает посещать спиритические сеансы, где все её мечты обещают сбыться. После смерти Сталина она подаёт запрос на поездку в Женеву и в дневниках нет ничего о том, как депутат Верховного совета Д.Д. Шостакович лично пробивает ей путешествие. Оно осуществится за семь лет до смерти и жизнь в Женеве, описанная всего на паре страниц – единственное, что осталось от тетрадок 1960-го года: последние годы Шапорина пишет мало (ей, наконец, удаётся встроиться в переводческий цех, получить заказы на книги Стравинского и Гоцци, тексты Пиранделло), так не до дневника.


Двухтомник Л.В. Шапориной
«Двухтомник Л.В. Шапориной» на Яндекс.Фотках
Постфактум, форма дневника кажется счастливо найденной, хотя и формировалась спонтанно, следуя логике жизни – когда Шапорина пропускает дневники продуктивного периода и в личной и в творческой жизни: полноценно (развёрнуто) она обращается к тайным тетрадям когда на сексе она ставит крест (ну, или жизнь её на нём крест ставит) – в двухтомнике нет ничего об этой стороне жизни.

Самые густые по фактуре и замесу записки (репрессии начала 30-х, Блокада, гонения времён «борьбы с космополитизмом») совпадали с оставленностью, отсутствием работы, невозможностью делать что-то ещё – Шапорина вела дневник особенно системно когда других способов отдохновения не возникало.

Так вышло, что эти периоды совпадают с самыми тяжёлыми государственными кризисами (вот уж точно, «судьба семьи в судьбе страны») и можно предположить, что другой человек в своём дневнике расставлял бы акценты иначе и по другому, а тут не проходит ощущение, что именно сложности конкретных моментов формировали структуру отдельных частей документа.

Она пишет, но и ей пишут и то, что теперь выглядит системой, складывалось случайно.

Шестидесятые (когда ей, вообще-то, далеко за семьдесят) Дневник становится окончательно штрихпунктирен и, следовательно, более схематичен. В нём много об Ахматовой и Остроумовой-Лебедевой, других важных и незначительных персонажей, постепенно сходящих со сцены – дневник движется от одной смерти к другой и даже самая последняя запись Шапориной, сделанная за пару месяцев до смерти, посвящена Ахматовой.

Это, кстати, очень странное ощущение: убивать человека своим чтением – ведь чем быстрее ты читаешь, тем скорей исчерпаешь объём этой, уже давным-давно прожитой жизни – с худлитом такого не происходит, но с документами – сплошь и рядом (совсем недавно поймал такое ощущение с дневником Гомбровича), тем более когда ничего кроме вот этого конкретного текста не осталось.

С Гомбровичем «проще» – он продолжается в своих романах, конечных и «временных» (почти любая проза, особенно книги ХХ века, имеет отмеренные сроки годности), которые, тем не менее, на фоне дневника кажутся едва ли не бессмертными, а вот документы, которые в отличие от прозы не устаревают (ну, просто по определению не могут устареть) обрываются и исчезают без следа – как и положено жизни «обычного» человека.

Шапорина – обычный человек; таким образом, никакой дополнительной ценности в её бумагах как бы нет – ну, конечно, это ценное свидетельство о жизни десятков людей и десятков пережитых обществом лет (Шапорина меняется и не меняется вместе со страной), но самое главное в нём (или лично для меня самое интересное) – личные перипетии жизни Шапориной и её родственников, за которыми следишь с особенным любопытством.

Возможность романа (другое дело, что относится к этому можно по разному, кому-то это хорошо, а кому-то не очень) возникает именно на этих, кровных, путях, ведь хотя бы гипотетически можно предположить, что есть и другие описатели общественных настроений «культурного Ленинграда», тогда как главная незаменимость текста возникает лишь сдесь – в сфере приватного.

И когда Сталин умирает, Берию расстреливают, приходят Маленков и Булганин, затем Хрущев и даже Брежнев (Шапорина пишет о его репутации «глупого человека». Кстати, слухов [как и политических анекдотов] в её дневнике тоже немало, она фиксирует их безоценочно, так что даже нельзя сказать как она сама к ним относится), она начинает думать, что мечты осуществляются. Рассвет брезжит, Женева свершается. Тут бы и делу венец, но жизнь не заканчивается – пока человек жив, результатов нет и быть не может.

Они откладываются, уступая место повседневности, в которой не бывает однозначных событий. Шапорина, точно вол, тащила на себе близких, голодала, изнашивала старую одежду (как-то, уже совсем на излёте второго тома, меланхолически замечает, что не покупала ничего нового с 1935-го года, когда взяла на кошт двух маленьких девочек – детей арестованных друзей [позже, одна из них, Галя пытается отсудить у Шапориной комнату].

Так же с Любовь Васильевной живут родственники Наташи – бывшей жены сына Васеньки, который (копия отца) давным-давно перебрался в Москву, с двумя внуками (Соней и Петей), от которых блядовитая Наташа, постоянно меняющая любовников и, судя по всему, осведомительница, отказывается, переставая кормить. Живут тесно, гуртом, никакой благости или, хотя бы, понимания.

Выдающаяся Шапорина воспринимается ими как донор и помеха, как хозяйка жилплощади, которую, впрочем, постоянно (!) пытаются урезать (и в тридцатых, и в сороковых и даже в пятидесятых) или уплотнить.

И тогда, зажав дворянскую гордость в кулачок, Шапорина пишет бывшему мужу или навещает чиновных знакомых.

Я о том, что апофеоза (добродетельной старости, возможности «собрать камни» или почивать на лаврах) нет и быть не может – за свою долгую и чудовищную жизнь Шапорина ничего не заработала, причём как в прямом, так и в переносном смысле.

Почтительность, вызываемая у нас этими документами, возникает из-за большой временной и литературной дистанции – для человека нашего времени, она – не только нарратор, но и безусловный участник минувших событий (общественных, культурных, исторических), их неотъемлемая часть, тогда как для близких – вздорная, горделивая старушенция, какой Любовь Васильевна запечатлена на последней фотографии.

Стоит этакая фифа в ношенном пальто и шляпке на чёрно-белой ленинградской улице (возле своего подъезда?). Черепаха Тортилла на каблуках. И, кажется, что несмотря на согбенную старческую немощь 88-летнего человека, спина у неё всё ещё пряма как спинка венского стула.
Как стена доходного дома, возле которого она стоит. Когда-то стояла…


Locations of visitors to this page


Первая часть впечатлений от дневников Л. В. Шапориной: http://paslen.livejournal.com/1564677.html
Дневник Л.В. Шапориной в 30-е годы: http://paslen.livejournal.com/1566176.html
Дневник Л.В. Шапориной в 40-ые годы: http://paslen.livejournal.com/1569445.html
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments