paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневник Л. В. Шапориной (III) Сороковые годы

Записи военных лет у Шапориной самые длинные, подробные, дотошные: писанина – единственное, что отвлекает, способно отвлечь, «переключить внимание» (вслед за Пьером Безуховым, сформулировавшим эту психотехнику, Шапорина «переключает внимание», заставляя отвлечься от ужасающих бедствий кругом повседневных забот, связанных с выживанием), из-за чего становятся понятными мгновенные переключения тематических регистров внутри записей, жесткий монтаж, удивлявший ещё в записях тридцатых годов.

Хронический голод, бомбежки и ужасы советского быта описываются Любовь Васильевной во всей их ужасающей повседневности, обыденности. Трупы, каннибальство, бесчеловечность официальных институтов и редкостная душевная щедрость людей, помогающих последним. Постоянные смерти близких и далёких, красота опустевшего Ленинграда, списки цен и норм хлеба. Работа медсестрой и попытки воскресить кукольный театр, писание статей, холод в комнатах. Бессилие.

Блокадные записки Шапориной, готовой умереть в любой момент, впрочем, как и блокадная проза Лидии Яковлевны Гинзбург завораживают (здесь пригодно именно это слово) особым беспримерным состоянием, сочетающим бытовуху жизненного уклада с мощным экзистенциальным горением, движимым не только инстинктом самосохранения, но и какими-то духовными мотивациями.

Иногда, вспоминая о еде, Шапорина ругает себя за недостаточную силу воли, однако, дух её, благородный и аристократический, только крепнет день ото дня, наливаясь дополнительными оттенками. На последние деньги она, вместо еды, покупает книги у букинистов, так как во время обстрелов нужно же чем-то заниматься, что-то читать; ходит в церковь.


Первая блокадная зима выходит, на новенького, особенно тяжёлой, вторая зиждется на повторениях, кажется, уже ничто не может удивить, однако, особенно если это сравнивать с записями второй половины сороковых и начала пятидесятых, высокая (и, пожалуй, единственно возможная цель) выживать дополняется стремлением не оскотиниться.

Позже, Шапорина обозначит свой блокадный опыт как сокровенный, неразмененный. Неразмениваемый. Странным образом, концентрация предпоследних сил и цель (совсем как в болезни) делает жизнь не только простой и понятной, но цельной и захватывающе интересной – умереть Шапориной не жалко, жалко не увидеть, как она это называет «рассвета» (имея ввиду даже не конец войны, но падение режима и встречу с братом, живущим в Париже: сведений о нём она не имеет до 1950-го года).

Книги вместо хлеба могли бы стать пошлой метафорой, если бы не выходили сермягой: дворянка и интеллигентка (искусство – вот что самое важное в её одинокой жизни), подруга Ахматовой и Кругликовой, матери Шостаковича и бывшей жены Толстого, Остроумовой и десятков менее известных личностей, она, одновременно, уязвлена и ослаблена своим культурным бэкграундом, заставляющем её отойти от хамской очереди за мякиной – но им же и вооружена. Именно «ум» (понимание, рефлексия, любопытство, графомания) помогают ей пережить нечеловеческие условия Блокады там, где другие падают от истощения.

Поразительная, в своей кинематографической пошаговой разложенности на составляющие, дилемма! Не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь и что в пограничной ситуации способно оказаться соломой, предохраняющей от окончательного падения.

В послеблокадных и, тем более, послевоенных записях самочувствие её заметно проседает из-за отсутствия цели и цельности, из-за хронического голода и бедности (Шапорина тянет не себе двух девочек, дочек сосланной знакомой, а так же двух своих внуков, брошенных сыном и его развратной женой Наташей, и, при этом, вытягивающих из старушки последнее), чудовищной нищеты (вся страна выживает на грани, цены растут вместе с безработицей, уголовщиной и репрессиями).
Да, особенно гнетёт Любовь Васильевну беспросветность жизни народа-победителя, его окончательная деклассированность, быдлизация всей страны, ставшая ежедневной государственной политикой).

Перестают помогать даже ощущения, охранявшие её в более трудные военные годы – тоска по умершей дочери (самое страшное переживание, разделившее жизнь Шапориной на «до» и на «после», тускнет и становится каким-то дежурным), самый важный её секрет, объясняющий лёгкость и внутреннее равнодушие, с каким Любовь Васильевна перешагивает через самые сильные лишения, её неувядаемая интеллектуальность.

Неизменной, даже крепчающей, остаётся вера с Бога (количество евангельских цитат возрастает пропорционально эмоциональному упадку), реликтовое православие, лишённое каких бы то ни было примесей, языческих или декадентских, позволяющее построить внутри своей жизни нескончаемый параллельный коридор, в котором можно спрятаться и отсидеться. Пересидеть.


Locations of visitors to this page



Первая часть впечатлений от дневников Л. В. Шапориной: http://paslen.livejournal.com/1564677.html
Дневник Л.В. Шапориной в 30-е годы: http://paslen.livejournal.com/1566176.html
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments