paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Опера "Пеллиас и Мелизанда" Дебюсси в Музтеатре Станиславского и Н-Данченко


Перед началом спектакля, между прочим, открывающего сезон, на сцену вышел директор Владимир Урин и, под предлогом рассказа о планах на год, попросил слушателей отключить мобильные телефоны и не пользоваться даже смс: де, маэстро Минковски, вставший за пульт, исполнители и оркестранты, будут вам за это премного благодарны.

СМС тоже способны смазать атмосферу спектакля: по себе знаю, как отвлекают светящиеся в темноте экраны мобильников; как отвлекает любое побочное движение или, тем более, шум.

Хотя в театре это не так судьбоносно, как на концертах, предполагающих некоторую степень интровертности восприятия: ну, да, ну, да, погружаясь в себя становишься особенно чутким и отзывчивым – ведь открываясь музыке ты стираешь границы между внутренним и внешним.

Почему так важно было сказать про смс становится понятным по ходу спектакля, идущего внутри чёрного кабинета в таинственном полумраке (свет в зале не включили даже на аплодисментах), особенно после того, как Марк Минковски (я сидел в третьем ряду ровно посредине) начал болезненно реагировать на кашель, доносившийся с галёрки.

Не скажу, что сцена шла из ключевых и что шум этот был каким-то особенным, громким. Последние ряды амфитеатра, грипп.

Но Минковски сначала, не разворачиваясь, начал махать в зал рукой, требуя тишины, затем начал озираться и оглядываться, махать головой и всячески расстраиваться, при том, что публика в этот вечер собралась изысканная и нерядовая.

По крайней мере, ни одного телефонного рингтона в этот вечер не прозвучало, лишь волшебная музыка Дебюсси.


"Пеллиас и Мелизанда" в Музтеатре Станиславского
«"Пеллиас и Мелизанда" в Музтеатре Станиславского» на Яндекс.Фотках

Опера начинается со сцены в лесу, где Голо (Франсуа Ле Ру) случайно встретил Мелизанду (Ирина Матаева) и который представляет из себя ряды блестящих металлических труб, свешивающихся с потолка.

Несмотря на простоту сценографии, выглядят эти трубки крайне эффектно, особенно когда включается подсветка (художником по свету здесь выступает сам режиссёр-постановщик Оливье Пи): тогда металлический бамбук начинает бликовать и давать воздушные переливчатые тени по всему потолку возле сцены…

Такие же блики дают и подвижные металлические конструкции аккуратных, под самые колосники, уходящих амфитеатров, похожие на готические модели Вима Дельвуа, разные конфигурации которых образуют локальные пространства.

Эти металлические ступеньки, по ходу оперы как бы всё время разрастающиеся, кружащиеся по кругу и заполняющие всё пространство, тоже бликуют, распространяя по залу световые тени.

После реакции Минковски на кашель, когда становится очевидным: трепетность дирижёра направлена на ощущение целостности спектакля, ты начинаешь смотреть на всё, что происходит его глазами.

А происходит сказка для взрослых: сильные чувства (безумная страсть, не менее безумная ревность, соперничество братьев за женщину, приправленное фрейдистскими происками миманса), пожалуй, самый большой дефицит в современной городской жизни, в которой и возникают подобные сценические оазисы.

Музыка Дебюсси более не кажется бесхребетной, лишённой скелета; это просто многослойная стенограмма человеческих эмоций, чьё бессознание кипит и пенится в глубине музыкальной толщи, пока герои не начинают петь.

Пение здесь овеществляет мысли, делая их видимыми точно так же, как сценографическая чёткость то ли противостоит, то ли продолжает импрессионизм оркестровой ямы.

В замке места действия, как и в склепе, куда братья спускаются в поисках кольца, обронённого Мелизандой, всё время полумрак; а солнце постоянно скрывается в море, иного от Метерлинка, чья пьеса положена в основу либретто, ждать не приходится.

Больше всего действия происходит во время оркестровых антрактов, которые Оливье Пи использует для того, чтобы расшифровать символические недоговорённости и обобщения, дожевав их до общепонятного уровня.

Тогда, собственно, отвлекаясь от Дебюсси, ты и вспоминаешь, что в театре, а не в концертном зале и консерваторские привычки следует держать под контролем.

Я-то пришёл на последние показы оперы, которую снимают из репертуара для того, чтобы сравнить впечатления с премьерными – пять лет назад я был очарован «раненным морем» оркестра, какой-то психоделической атмосферой, навевающей полусон в котором, кажется, я и провёл весь первый показ.

Все эти блики, постоянное кружение поворотного круга с блестючими железками, а так же волнообразная музыкальная драматургия действуют как магический шар, погружающий в гипнотический трип.

Теперь кажется, я проспал всю премьеру, по крайней мере, спектакля я совершенно не помнил, заново припоминая некоторые его элементы по ходу дела (причём, как правило, второстепенные).

Сюжет, как и декорации (разве что, кроме ощущения постоянного движения сценических механизмов) я не помнил вообще, в памяти лишь осталось ощущение от исполнения музыки, схожее с ощущением ночного шевеления морской воды, по которому шарят прожектора порта и отражаются огни прибрежных улиц.

Музыка Дебюсси в моих воспоминаниях выглядела акварельной, тогда как сегодня нам подавали гуашь.


Locations of visitors to this page


Я пошёл, так как мне хотелось понять, как за последнее время изменилось моё восприятие, а, следовательно, и я сам.

Заметки из дневника пятилетней давности я не читал, пока не закончил этого текста, но сегодня мне показалось, что, парадоксальным образом, интровертное восприятие премьеры соответствовало большей моей открытости: с годами я становлюсь всё замкнутее и непрозрачнее.

Теперь я с удивлением увлёкся сюжетом и даже слегонца расчувствовался в особенно патетическом месте, впрочем, безупречно оформленном музыкой.

В памяти существовал безупречно подогнанный механизм всех составляющих, теперь же я обнаружил лишние детали, впрочем, не сильно влияющие на восприятие целого, хотя, повторюсь для самого себя: тот спектакль я слушал, а этот - смотрел, как мне кажется, проявляя, таким образом, возросшую социальную активность, сознательность и установку на выбраться из собственного сумрака.

Но, главной, пожалуй, вышла разница в восприятии музыки, которую я помнил переливающейся и струящейся фата-морганой, то есть, как я теперь понимаю, в каком-то принципиально неосуществимом агрегатном состоянии, каким бы прекрасным не был оркестр и каким бы исключительным профессионалом не был дирижёр.

Марк Минковский выдающийся (выходящий из ряда) музыкант, проделавший с оркестром Музтеатра, чей профессионализм за пять лет вырос в разы (что показывают нынешние интерпретации модернистской музыки - особенно в опере Бриттена, которой закрывали прошлый сезон и в опере Прокофьева, премьеру которого сыграли в марте.

Урин, когда перед началом говорил о важности этой постановки, скорее всего, имел ввиду, что работа с Минковски над партитурой Дебюсси послужила катализатором развития и прорывом, после которого здесь стало всё возможно (в том числе и особенный, любящий модернистскую музыку зритель).

Есть заресничная страна, там ты будешь мне жена.

Всё время, ведь, хочется чудес (в том числе и исполнительских), вот память и помогает, услужливо, преодолеть физические законы.

О, да, это, оказывается, большое и интересное дело – слушать музыку тыльной стороной своей памяти…
Tags: опера
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment