paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Шостакович. Оркестр Мариинки. Гергиев. Мацуев. БЗК


Давая московский концерт в день рождения Шостаковича, сам того не ведая, Гергиев вступил в состязание с другими именитыми музыкантами, игравшими в этом году симфонии ДДШ.

Во-первых, с Рикардо Мути, грандиозно дирижировавшим с Пятой (Чикагский оркестр) и с Владимиром Юровским, сыгравшим Седьмую две недели назад (РНО).

У Гергиева-то были совсем иные задачи: судя по количеству видеокамер и сообщениями в прессе о том, что в Париже им и оркестром Мариинки будут сыграны все симфонии Шостаковича, маэстро готовит новый видеофильм: премьера Восьмой прошла в БЗК, видимо, поэтому без этих почтенных декораций обойтись нельзя, вот, считай, массовку и позвали на запись.

Схожим образом поступили и во время Пасхального фестиваля, где исполняли все симфонии и фортепианные концерты Прокофьева, переписывая отдельные части по ночам, когда зрители уже разошлись.

Теперь же так поступили лишь с финальной частью фортепианного оркестра, которую исполнили второй раз будто бы на «бис», а, на самом деле, из-за того, что (как об этом гордо сообщили в новостях) репетиций у них не было и на концерт Гергиев и Мацуев приехали прямо с заседания президентского совета по культуре.

Оно и видно (кроме того, в последней части достаточно заметно киксанула сольная труба), хотя внешне, как это почти всегда случается на концертах Мариинки всё выглядело достаточно благопристойно, а задержка исполнения на 22 минуты по гергиевским масштабам едва ли не ничтожна.



Первая проблема заключается в том, что исполнение Первого фортепианного, написанного как ехидная шутка в сторону бодренького советского масскульта, была совершенно лишено как юмора, так и сатиры.

Замечательно выступил оркестр, прозрачный и сосредоточенный, внимательный и собранный, будто бы производящий на сцене серьёзную хирургическую операцию: взяв бешенный темп, он, тем не менее, выдавал такие переливающие полутона, что хотелось радоваться практически беспричинно.

Однако же, дирижёрская воля, именуемая интерпретацией, выгнула оркестр совершенно в иную сторону, впрочем, поддержанную и солистом.

Тут интересно вышло: Мацуев играл так, как он обычно играет – атлетически-бездумно, то ли как на выставке достижений народного хозяйства, то ли как на параолимпиаде, доказывая империалистам своё недюжинное, богатырское превосходство.

Мацуев играет так, точно состязается и побеждает, обязательно должен выиграть, отчего его легко представить в чёрно-белом советском фильме (белая футболочка, белые носочки) победителем социалистического соревнования.

Весь фильм Денис и его отличная команда боролись с хорошим, победили и теперь идут под красными стягами по главной улице с оркестром.

Двойной код – он и в Первом фортепианном двойной, здесь даже тональность выбрана с подвохом – не победительный до мажор, но до минор, прихрамывающий и подволакивающий ногу в сценах тотального праздника.

Однако, Мацуев играл концерт именно так, как должен был играть его безупречный советский комсомолец – с чистого листа, барабаня по клавишам от всего широкого атлетического сердца.

Оно, конечно, может быть и верно (имеет право), но, во-первых, не трогает, во-вторых, как-то однообразно (кажется, что успех на западе, если, конечно, он, таки, имеет место, вызван непохожестью Мацуева на то, как это принято в заграницах, очень уж он там отличается от всех остальных, малохольных да задумчивых), в-третьих, любим-то мы ДДШ совсем за другое.

Собственно, с Мацуевым всё давным-давно ясно и его можно было перетерпеть нагрузкой к Восьмой, которую давно хотелось послушать живьём, особенно после проникновенного и масштабного исполнения Седьмой всего-то две недели назад.

Видимо, Война оказалась для ДДШ таким невероятным и многоаспектным потрясением, что материала для размышлений о том, что вокруг хватило сразу на несколько эпических опусов.

«Военная проза» не уместилась в эмбрематичной Седьмой, требуя многотомного, как у Льва Николаевича Толстого, продолжения в Восьмой и Девятой.

В использовании «музыкального материала» Шостакович, кстати, совсем как и Гергиев, сначала стратег, а уже только потом тактик – первоначально [это моя версия, основанная на постоянных ощущениях] он строит композицию из больших блоков, наживуливая на живую нитку главные тематические и жанровые массивы, а уже потом занимает себя внутренней разработкой в рамках «отмеренных сроков».

Мощный, заранее сгенерированный костяк позволяет наполнить только что построенные стены бесконечной разнообразной всячиной – как мебельной, так и декоративно-прикладной, живописной и живописующей.

Подступы к кульминациям, тщательно прописанные отливы и приливы составляют основное содержание маневров; с другой стороны, таким образом, кажется, и достигается ощущение постоянного и едва ли не импровизационного становления; симфонии как единовременного ментального среза, как концентрированного интеллектуального процесса.

То, что симфоний у Шостаковича много (больше только у Мясковского, для которого этот жанр и был единственно дневниковым) позволяло ему, время от времени, группироваться в итоговые сочинения, которые, то ли льдинами, то ли посланиями, то ли отработанными ступенями, композитор отправлял в вечность.
Дабы самому двигаться дальше.

Поэтому и становится возможным перетекание даже не тем, но настроений и мировоззрений из опуса в опус; поэтому и становится возможным путешествие вместе с эпохами и постоянно изменяющейся страной.

Стратегия Гергиева же зиждется на том, что он движет сочинениями как полками, составляя программы, лишённые, впрочем, программности [исполнения].

Подход этот можно назвать постмодернистским, а можно… ладно, не стану, перейду к ощущениям (на концерте я, кстати, подумал, что если настоящие музыкальные критики описывают исполнение музыки, то я стараюсь описать собственные ощущения от исполнения, для меня важнее всего то, что я чувствую – именно это, обратной перспективой, и возвращает меня к музыке как источнику ощущений; фиксируя в себе ту или иную эмоцию я возвращаюсь к звучанию и стараюсь понять какие особенности исполнения могли её вызволить).

Если Прокофьева Гергиев исполняет точно по черновикам, то из Шостаковича сырца свежего процесса изгоняется и как бы подсушивается; противоречия и перепады внутримузыкального давления снимаются, амплитуда сжимается (схожим образом К. Аббадо на прошлой неделе интерпретировал Брукнера).

Драма купируется; лакируется и подаётся весьма и весьма отстранённо – точно у нас в знаменателе не Великая Отечественная, но чудеса подводного царства в духе Римского-Корсакова.

Да, Восьмая, проносящаяся как за окном скорого поезда, играется как сказка – с намеренно (или неосознанно) выпяченной структурой, состоящей, как известно из Веселовского, точно пазл, из какого-то там определённого количества инвариантов.

Случая в этот раз Мариинку (повторюсь, очень хороший оркестр, которому не очень повезло с дирижёром, забивающем эти уникальным коллективом "гвозди") никак не мог отделаться от ощущения, что это коллектив сопровождения, которому не хватает спектакля на авансцене, оперного или балетного; ну, или же черно-белой фильмы на экране, позади ударных.

РНО, играя оперы в концертном исполнении, интерпретирует театральную музыку как филармонический коллектив; здесь же прямо противоположная напасть, иллюстративность которой вызвана, правда, не тем, что это театральный коллектив, но тем, что есть у оркестра один-единственный лидер, он вам и опера, и балет, и всё остальное-прочее, от чего хочется отрешиться если, конечно, ты пришёл музыку послушать, а не на Людмилу Максакову в партере позырить.

Несмотря на грандиозность (вероятно, не слишком доверяя эстетическому чувству «простого советского слушателя», ДДШ был великим мастером на изобретение всё более гигантских и наглядных кульминаций и эффектных формул, возрастающих от сочинения к сочинению, разрастающихся вширь и вглубь, потрясающих, должных потрясать до основания) музыка эта не трогала. Точнее, исполнение это не трогало, что, по своему, совсем удивительно – надо же, и с Шостаковичем такое бывает!

ДДШ, конечно, работал удивительно: делал всё, что хотел и как хотел, изощряясь в грандиозности и непочтительности, чтобы после, нахлобучив в «правильных» местах эмблематические нашлёпки (апофеозы с большим количеством литавр, задыхающиеся ускоренные финалы про «связь с народом», «исторический оптимизм» и «веру в будущее») для партийных интерпретаторов «сдавал» сочинения на ОТК в ЦК КПСС как вполне себе лояльный гимнюк и воспеватель.

Двойное кодирование является не сугубо советским феноменом, но латентной общечеловеческой шизофренией, вызванной бытием как в обществе, так и дома; собственно в этом разломе, в подполе которого депрессии и непреходящие сомнения, волнения и тотальная экзистенциальная изжога, и заключена, на мой вкус, главная сила этого гения.

Де, да, на людях будем как солнце, но внутри-то, для себя-то, зачем лгать, что все прекрасно?
Бессонница, точно вулканная магма норовит вырваться наружу и затопить всё вокруг; норовит, да и, время от времени, вырывается, искажая благостные гримасы звучания не только духовых, но и куда как более толерантных и плавно плавленых смычковых.

Вот чего в этом исполнении начисто лишил Гергиев.

Возможно, она выглядела бы хорошо и даже прекрасно, если бы мир не переполнялся информацией, в том числе и музыкальной, если бы люди не имели возможности ездить за границу и сравнивать подходы, трактовки и уже даже не уровень таланта (в конце концов, зачем нам чужие таланты, когда свои девать некуда?!), но уровень заботы о Другом – о произведении и его слушателях.

Сегодня судьбоносным (sic!) оказывается умение думать не только о себе в искусстве, но и о самом искусстве (Денис Мацуев, как мог, пытался изобразить в фортепианном концерте иронию, однако, все перевешивала «картинка», то, как он будет выглядеть со стороны и в видеозаписи, что заставляло его дергаться и брать неестественный размах руками, более свойственные романтически-демоническим персонажам – и это неадекватное поведение перечёркивало все зачатки его артистической иронии на раз), о содержании, которое шире исполнения.

Вот и в Голливуде тоже, вроде, не против того, чтобы заработать на своей продукции; однако, именно тут и умеют мыслить шире исполнения, приглашая тех, кто умеет не только себя показать, но и передать людям что-то большее – то, что позволяет зрителю открыться навстречу искусству.

Оказывается, несмотря на количества исполнений всего-всего-всего можно не расти и не развиваться; утратив связь со своим временем, отгородившись от него административными и представительскими обязанностями и обязательствами, ты думаешь, что они не замечают, как безнадёжно ты отстал.

И с каждым днём отстаёшь всё больше и больше.

Впрочем, то, что интерпретация принципиально вневременного объекта оказывается кратковременной и устаревающей, тоже должно говорить о чём-то.

А оно и говорит. Шершавым языком плаката.



Locations of visitors to this page
Tags: БЗК, Мариинка, Шостакович, концерты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments