paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Большая перемена


Школьный запах похож на тоску выскобленной утробы; подымаясь вместе со мной по лестнице на второй этаж, где теперь размещается начальные классы, Петровна, будто смущаясь, сказала, что после уроков здесь, пахнет мочой, но мочой не пахло, пахло чем-то другим.

Густой масляной краской, пОтом, коржиками из сухого теста, книжной пылью и кожей ранцев, кедами, носками, надеждами, грифельной одой и тряпками для уборки, стендами с печатными буквами и компотом из сухофруктов, сухофруктами; но больше всего – зияющим отсутствием, высасывающим воздух из карамельных коридоров с силой прочищения зубов, точнее, любимого, обжитого кариеса, опорожняемого на автомате одним неуловимым движением мускульного усилия.

Был в школе, которую закончил 26 лет назад, навещал подругу, до сих пор там работает: Петровна – передовой человек, оказавшая на меня сильное влияние, точно заброшенный в эти широты житель европейского мегаполиса и по каким-то своим сокровенным причинам решившая тут остаться; но не закопать себя внутри навозной кучи, а жить здесь, как ни в чём не бывало, «невзирая на окололичности».

Должно быть, так жили при большевиках аристократы, выучка которых не позволяла им жаловаться или обращать внимание на окоём; это трудно и Петровне, в библиотеке которой висят, то ли осуществлённой утопией, то ли островком альтернативного развития, портреты даже не Блока и Бродского, но Мережковского, Белого, Гиппиус и Брюсова, нужна помощь.

Вот и навестил, вновь посетив тот уголок земли, где страдал и мучился то ли Евгений, то ли Чацкий, то ли Печорин и который долгое время обходил стороной, точно чумной барак.

Пока не набрался той степени брезгливого любопытства, которому всё равно; опять же, Петровна подстрахует, ежели что.



Ощущения, конечно, зашкаливают, переполняя нутрянку вышедшими на поверхность минеральными источниками, хотя внешне ничего особенного не произошло, однако, понимаешь людей, зарабатывающих инфаркты после встречи выпускников – очень уж затратно.

И дело не в том, что ты завидуешь чужим успехам (было бы чему) или вдруг осознаешь по касательной насколько постарел сам, нет же, от другого: вдруг, внутри тебя возникает масса разнозаправленных и разнозаряженных чувств (при том, что я терпеть не могу воспоминаний о том, что было, которые, вместе с былинным зачином – «а помнишь такого-то» являются подвидом информационного мусора), которые раздирают тебя на драки-собаки и чувств этих слишком много, они слишком интенсивны, ярки – совсем как тогда, в твоём школьном прошлом, которое ты переживал на пределе накаливания, без какой бы то ни было подстраховки, о которой тогда ничего не знал, не знаешь.

Оно на какое-то время возвращается ТАМ – чувство непосредственной подключённости к внутренней тяге собственного мира, из которого ты со временем выпал в ещё более свой, ещё более автономный мир.

Ибо здесь вообще ничего не изменилось, так как архитепические пространства, выбитые на подкорке, не могут поменяться, даже если им такую задачу поставить, но просто они как бы окаменели, что ли.

Из них ушла твоя жизнь, а, следовательно, и жизнь вообще, из-за чего больше всего школа теперь напоминает археологический раскоп, наподобие Помпей, от которого не осталось ничего, кроме пористых стен, многократно и жадно, каждую секунду пьющих и впитывающих чужое существование.

Выскобленная утроба задубела от сотен отпущенных на свободу помётов, разлетевшихся в разные концы птенцов, частичка запаха и замаха которых остается здесь голографическими проекциями уже навсегда (типа, даже если снести).

Тут ведь ещё важен этот район вокруг – некогда коробок-навостроек, которые были свежи, как только что отстроенные и заселённые пирожные; пусть на воде, а не на масле и сливках, но, зато, вот, с пылу, с жару, построенные, где муха ещё не еблась.

Мы оживляли этот ландшафт, прикрывая его своей заботой о себе, в буквальном смысле отапливая его своим теплом.

«Теперь меня там нет, об этом думать странно...»
Заглянувшая на огонёк Света Дыба, одноклассница Джона, моего главного школьного кореша, даже и с какой-то гордостью сказала, что живёт на Доватора, а не там, где раньше.

Раньше – это тут, где мы все раньше жили, как в куче; какой-то сублимированный Советский Союз получается, центробежной силой своего распада раскидавший всех дальше некуда (хотя большинство и в пределах Чердачинска), хоть новую документалку снимай.

Люди, с которыми я тут общаюсь и которых, по старой памяти, наблюдаю десятилетиями, от бывшей жены до подруг сестры, расползаются из этого места (некогда носившего гордое название «коробки» или «второго микрорайона», державшего повсеместную шишку, негусто (теперь гораздо гуще, т.к. все пустыри застроены) пространства между двумя остановками – Красного Урала и Кинотеатра «Победа».

Во втором микраше, кажется, уже никого не осталось, всех точно специально одолела охота к перемене местожительства, хотя очевидно, что это нормальный и естественный процесс поиска своей глубины, но то, что понимаешь умом, режет сердце на лоскуты, наподобие тех, что крепятся к пальто перед ноябрьской демонстрацией трудящихся.

Теперь здесь все уже даже не обжито, но, скорее, засижено – заставлено новыми многоэтажками, магазинами и фанерными щитами с рекламными буквами, которые делают любое общественное пространство схожим со строительной ярмаркой где-нибудь на подъезде к большому городу.

Билбордов и бестолковых реклам, как и всего остального, гораздо больше, чем нужно и если Москву эта агрессия, которую сложно назвать «визуальной» превращает в Шанхай, то здесь эта декорация прикрывает собой, скрепляя последними скрепами, окончательную тщету расползающейся материи.

И только липовые аллеи на улице Пионерской (локальный перпендикуляр к Комсомольскому проспекту, который столичные журналисты описывавшие табачные бунты начала 90-х описывали как «стремительную стрелу») расцвела еще больше, превращая любой проход, особенно если есть солнце, в витражную ванну.

Комсомольский проспект потерял стремительность и стал одышлив – столько говна на него понацепили да понастроили, одновременно с этим, подзапустив то, что я помню еще непокрашенным первой краской.

И это снова не набившая оскомину тема «рожденный в СССР», но изначальная экзистенциальная хмурь расползания даром потраченного и временем траченного; или что-то ещё, неуловимо наполняющее тебя общим ощущением постоянного расширения вселенной, которая движется к своим то ли краям, то ли берегам, ну, и ты, неосознаваемый, вместе с ней.

И про что будет посещение Помпей (реальных, а не метафорических), всё-таки, зависит от твоего собственного темперамента.

Вот ещё что важно: может быть, конечно, это просто мне так кажется, ибо я с этим районом был непосредственно связан около двух десятков лет, но он – от Красного Урала до Победы – казался мне нулевым меридианом нормальности.

Комсомольский проспект начинался примерно с этого места – ниже улица Чайковского вплывала в полосу отчуждения, перемешанную с частным сектором, выше кварталы, только-только раскрывшиеся для жизни, ещё не очистились до конца от строительного варварства, а коробка и есть активно переживаемая норма, ныне ставшая одичалым караван-сараем, не отличимым от того, что гугнится остановкой выше или же остановкой ниже.

Ну, да, ну, да, на всех телеэкранах страны зависла трансляция одного и того же реалити-шоу, которое невозможно переключить или отключить, даже если выбросить телевизор.

Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, прошлое
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments