paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"На воде" и "Под солнцем" Ги де Мопассана


«Этот дневник не содержит какой-либо интересной повести, какого-либо интересного приключения. Предприняв прошлой весною небольшое плаванье вдоль берегов Средиземного моря, я каждый день для собственного удовольствия записывал то, что видел и о чём думал…»

Так начинаются эти записки, которые Мопассан планировал вести на яхте «Милый друг» две недели, продержавшись, при этом девять (один день оказался пропущенным) дней.

«Я чувствую, как в меня проникает опьянение одиночества, сладкое опьянение отдыха, который ничем не будет потревожен: ни белым конвертом письма, ни голубой телеграммой… Две недели молчания, какое счастье

Усталый мизантроп («Боже, как уродливы люди!», «Человек ужасен!») решил скрыться на своём судне от привычного своего окружения, столичной задёрганности и систематических перегрузок, хотя прервал путешествие при первой возможности – получив телеграмму от приезжающего в Монте-Карло друга, которого давно не видел; вот отчего книжка обрывается раньше, чем планировалось.

Впрочем, так как никакого сюжета и нарастания событий не происходило, а путевые впечатления от буйной южной природы служат гарниром к авторским размышлениям обо всём на свете, текст этот может быть бесконечным – или, напротив, предельно коротким; тем более, что состоит он не из коротких и прерывистых (как это положено дневнику) записей, но достаточно протяжённых и логически выстроенных новелл, разнотемье которых, тем не менее, как бы нанизано на некий внутренний ассоциативный стержень.

Мне было интересно следить за этой очевидно экспериментальной бессюжетностью, предвещающей более поздние литературные стратегии – когда некие условно обозначенные на письме пространства заполняются произвольным содержанием.

Об этом Мопассан говорит в эпилоге: «Меня просят напечатать эти страницы, у которых нет ни последовательности, ни композиции, ни мастерства, которые идут одна за другой без связи и внезапно обрываются на том единственном основании, что налетевший ветер прервал моё путешествие. Уступаю этому желанию. Может быть, и напрасно…»

Для примера возьмём только один (второй) день из жизни отдыхающих.



Седьмого апреля в девять вечера яхта Мопассана, вышедшая накануне из предместий Ниццы, стопорнулась в Каннах, дабы избежать ночью рифов.

Главка про этот день, начинающаяся променадом по набережной Круазетт, открывается рассуждением страницы на полторы про большое количество принцев и коронованных особ, наводнивших курорт и сопутствующей всем этим людям тщеславной суеты.

Далее, продолжая осуждать светские привычки, Мопассан едко описывает роль, предназначенную композитору, художнику и писателю в светском салоне (разумеется, подробнее всего описывается писательская участью, завистливо взирающая на почести, оказываемые композиторам).
А это ещё четыре страницы.

Далее Мопассан рассуждает о чахоточной худобе некоторых прогуливающихся и обращает своё внимание на туберкулёз, уносящий из жизни многие молодые души – курорт окружён кладбищами, погружёнными в прекрасный, среди разросшихся цветников, сон, которому могут позавидовать и живущие.

Затем, оглянувшись окрест, Мопассан горько сетует о банальностях, изрекаемых французами за обедом, о мелкотравчатости и суетности бытового сознания (еще три разворота), после которых писатель переходит к рассказу о судьбе Базена, бежавшего из местной темницы способом несколько напоминавшем стратегию графа Монтекристо (ему помогала жена).

После чего Мопассан видит эскадру военных кораблей и начинает говорить об ужасах войны, знакомых ему не понаслышке. Праведный гнев его растекается ещё на два с половиной разворота, до самого конца им самим распланированного дня.

Прочие дни плаванья, организующие структуру текста, созданы по схожему принципу «что вижу – то пою…»

В некоторых местах, когда Мопассан начинает объяснять специфику французского национального характера или роль хлёсткой фразы в истории Франции (или же перебирает отрывки французских поэтов, посвящённых образу Луны, от которой, однажды, он сделался больным) книга его начинает напоминать «Записки туриста» Стендаля, тоже, ведь, посвящённые исследованию того, что рядом и, как правило, в слепой зоне: провинции.

Хотя в отличие от Стендаля, достаточно дотошно описывающего не только пейзажи, но и готические памятники, Мопассан сосредотачивается, в основном на живописании природы, пока сам однажды не становится частью ландшафта.

Это когда после сильнейшего приступа одиночества (увидел на берегу влюбленную, никого не замечающую пару, с которой позже столкнулся в трактире), перебрав лунного света и эфирного выхлопа, Мопассан начинает корчиться от головной боли, изменяющей его сознание и растворяющей его тело в окружающей его природе.

Эфир («...это не были грёзы, навеваемые гашишем, это не были те слегка болезненные видения, какие вызывает опиум…») позволяет телу, уставшему от болевых волн, уподобиться состоянию моря, то бушующего, то погружённого в штиль, но, так или иначе, постоянно прерывающего путешествие.

«Вскоре странное и чудесное ощущение пустоты, появившееся у меня в груди, распространилось до конечностей, которые, в свою очередь, стали лёгкими, совсем лёгкими, словно мясо и кости растаяли и осталась только кожа, одна кожа, необходимая, чтобы воспринимать прелесть жизни и лежания в этом блаженном покое…»

Симптоматично, что приступы меланхолии, настигающие Мопассана в открытом море, куда он спрятался он поднадоевшей обыденности (главного врага романтика, которая объявляется одной из главных причин бегства Мопассана в Африку» - см. предисловие к книге алжирских очерков «Под солнцем») заставляют писателя мечтать о том, что бы он хотел на самом деле.

То есть, оказавшись на яхте, комфортное уединение на которой является пределом мечтания едва ли не каждого современного человека, Мопассан на целый разворот грезит о судьбе ближневосточного набоба, окружённого «красивыми чёрными рабами», гаремом женщин, скакунами, на которых «в тихий вечерний час я летел бы, обезумев от быстрой езды», о розовых фламинго, ничего не зная «о биржевых курсах, о политических событиях, о смене министерств, о всех бесполезных глупостях, на которые мы тратим наше короткое и обманчивое существование…»

«Я не видел бы больше, как вдоль тротуаров, оглушаемые грохотом фиакров по мостовой, сидят на неудобных стульях люди, одетые в чёрное, пьющие абсент и разговаривающие о делах…»

Впрочем, о чём за табльдотом говорит среднестатистический француз, Мопассан поведал чуть раньше того, как заявил –

«Как мне хотелось бы порой перестать думать, перестать чувствовать, как бы мне хотелось жить, подобно животному, в светлой и тёплой стране, в жёлтой стране, где нет грубой и яркой зелени, в одной из тех стран Востока, где засыпаешь без печали, где просыпаешься без горя, суетишься без забот, где любишь без тоскливого чувства, где едва ощущаешь собственное существование…»

В описании этом из книги написанной в 1888 году (в разуме Мопассану осталось быть всего-то последнюю пару лет) легко узнаётся Алжир, которому посвящена книга очерков 1983 года «Под солнцем».

Псевдомужественный предшественник Хемингуэя, Мопассан здесь делает вид, что едет на чужую войну, хотя описывает, в основном, не её и её последствия (социальный пафос закипает лишь к концу книги, когда исчерпываются метафоры и описания природы и грязных арабских женщин), но природу в песках, огненную погоду, шакалов и стервятников, экзотическую этнографию.

Масса страниц уходит у него на описание сложностей продвижения вглубь Сахары, хотя, по здравому размышлению, не очень понятно, что, как не страх смерти и одиночества, гонит его по враждебно настроенным просторам странного материка.

Путешествие его самодостаточно и исчерпывается самим собой; здесь, как и в «На водах» важно не только что говорится про знакомое или же незнакомое, но кто это говорит.

Мопассан может себе позволить гнать эпистолярное сырьё, не до конца переплавленное в художественный текст, так как он точно знает, что его, кумира провинциальных барышень, обязательно и с восторгом выслушают. Окупят. Точно он Пелевин, выпускающий книгу в год, какой.

Совсем недавно схожие ощущения я поймал во втором томе стихов Блока, проложенных фотографическими вклейками с теми самыми портретами яркого демонического персонажа, что в тысячах копий расходились среди поклонниц.

Вот и Мопассан туда же – в даль африканскую, где, правда, бродит не изысканный жираф, но женщины в белых саванах, в лучшем случае похожие на старух, где земля «однообразна, всегда неизменно сожжена и мертва, эта земля. И, однако, там ничего не желаешь, ни о чём не сожалеешь, ни к чему не стремишься. Этот спокойный, струящийся светом безрадостный пейзаж удовлетворяет зрение, ум, утоляет чувства и мечты, потому что он завершён, абсолютен, потому что по-иному его нельзя себе представить. Даже скупая зелень (! – Д.Б.) там кажется неуместной, как нечто фальшивое, раздражающее, грубое…»

Песчаный окоём и морская гладь привлекают Мопассана примерно одним и тем же – самодостаточностью, внеположенностью, исключённостью из бытового дискурса, которая, как он пишет в самом начале «На воде», «заставляет всё видеть, за всем наблюдать и горячо интересоваться малейшим пустяком…»

В качестве мотиваций для опасного трёхмесячного путешествия к воюющим племенам, Мопассан весьма неубедительно приводит отвращение к семье, обеды которой он видит из окна своей парижской квартиры каждый день, а так же фразу Флобера: «Можно представить себе пустыню, пирамиды, сфинкса, ещё не видев их, но чего никак нельзя вообразить – это голову турецкого цирюльника, сидящего на корточках у порога своей двери», после чего Мопассан добавляет – «И тем более занятно узнать, что происходит в этой голове…»

Интересно, читал ли эти строки Эрве Гибер, чьё путешествие в Морокко делится на две равные части и первая из них проистекает в его фантазии: до того, как очутиться в Африке, он проживает своё будущее путешествие ярче и насыщеннее, чем оно окажется на самом деле.

Ну, да, жара, пески, неудобства, которые, впрочем, Мопассан описывает стоически и как бы отстранённо.
Как бы со стороны - почти как Флобер в ещё большей умозрительности африканского путешествия (разумеется, я о "Саламбо").

Это интересный момент, если учесть постоянную перемену близких планов и отдалённых панорам, которыми полны страницы его Средиземноморского путешествия.

В Африке же Мопассан, точно сжавшись в комок, превозмогает путь, выстраивая на его основе нечто хоть как-то стилистически законченное (и припасает для этого на финал описание грандиозного многокилометрового пожара).

Он описывает даль, живущую без него, в которой, несмотря на ежесекундно причиняемые ему мучения, его нет, а беглость глав африканского бегства вступает в противоречие с огромностью арабских просторов точно так же, как протяжённость морских глав кажется странной для постоянно декларируемой занятости и вечной качки.

Да, про трепанацию Мопассан пишет и в более поздних своих морских очерках, наблюдая фланёров на Круазетт: «Если бы можно было открывать человеческие головы, как приподнимают крышку кастрюли, то в голове математика нашли бы цифры, в голове драматурга – силуэты жестикулирующих и декламирующих актёров, в голове влюблённого – образ женщины, в голове развратника – непристойные картинки…»

Собственно, все путевые очерки Мопассана и есть буквализация мечты – описание того, что случается с людьми, приблизившимися и заглянувшими за линию горизонта.

Сознательно или не очень, он показывает как от соприкосновения с реальностью пыльца очарования опадает, крылья оплавляются, русалка тонет.

Многократно переизданные, морские заметки, как показывают комментарии в издании 1958 года, были дотошно (постранично) исследованы литературоведами.

И тогда выяснилось, что многие темы, разрабатываемые в «На воде» были написаны и даже опубликованы в виде колонок и статей гораздо раньше.

Получается, Мопассан взял груду старых журналистских текстов и обрамил их средиземноморскими пейзажами (так в сборниках средневековых новелл фабульно насыщенные куски крепились друг другу рамой с описаниями и разговорами рассказчиков и вокруг них), заполнив абы чем (рамплиссажем).

«Путешествие его не изменило, потому что в дорогу он брал самого себя» (Сенека).

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, очерки, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments