paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник читателя. Второй стихотворений том Блока (1904 - 1908)


Жизнь после смерти (живого покойника, без остатка разочарованного человека) в третьем блоковском томе вызывает массу вопросов, главный из которых – «как же ты дошёл до жизни такой?» заставляет прочитать том второй, антитезисный, доставляющий странное, едва ли не извращённое удовольствие своим ручным, прирученным дискомфортом, превращающемся, неожиданно для читателя, ведомого поэтом в пупырчатый комфорт.

Циклы второго тома (впрочем, как и третьего, возможно, со временем очередь и до первого дойдёт) построены вокруг какой-то важной [самой важной, главной], основополагающей мании или страсти к городу или женщине, из-под которой выглядывает всё остальное – обрывки читательского хотения, приводящего его в поэтический сборник.

То, что тебе нужно [то, что тебя влечёт], скажем, ощущение от прогулки по осеннему (зимнему) Питеру или ощущение излома веков, всегда будет ускользать; точно автор обманул твои ожидания и манкирует взятыми на себя обязательствами.

Возможно, от того, что даже описывая конкретные места СПб или даже конкретные здания или артефакты (скульптуру на крыше Зимнего дворца) Блок, как и положено символисту с культом понятий с прописной, не даёт названий топонимов, артефактов, имён собственных: оказывается, он же пишет вообще.

Употребляет, но не упоминает, даже не перечисляет; не рассказывает и не показывает, но ткёт поэтическое полотно без единого извне привнесённого ассоциативного узелка, говорит ли он, при этом, о живописи, музыке или театре

Эта принципиальная неконкретность самые что ни на есть документальные тексты лишает даже налёта биографизма, делая героя стихов человеком без лица.
Тем более, что и для самого Блока музыка стиха (автоматизм всех его составляющих) идёт наперёд смысла.

Это важно [различить, различать], так как центр второго тома отдан беспробудному, в каждом втором стихотворении, пьянству.



Автоматизм этой тотальной «пригубленности», впрочем, заставляет задуматься не о том почему и как пьёт лирический герой Блока, но насколько это пьянство соответствует действительности (скажем, можно ли столько пить, не теряя, при этом, работоспособности? И как на его пьянство смотрела жена? А мать? И т.д.), то есть вопросы возникают за-текстовые.

Правда ли, что попоек было так же много, как стихов последовавших за ними? А любовных романов?
Терпела ли их Менделеева или ничего о них не знала, хотя Блок посвящал своим увлечённостям многочисленные цикла?

Многопись завораживает медитативной завороженностью, заставляя, в надежде отгадки, продвигаться вглубь тома, однако, «там, внутри» ничего нет – плотная, солёная вода постоянно выносит тебя на поверхность, не давая утонуть.

То, что мызыканты называют "рамплиссаж"; экстенсив, количеством.

В этих текстах нет почти ничего, кроме голой суггестии, в которой каждый должен видеть своё; призрачная карусель, пустота которой становится очевидной если читать многочисленные авторские предисловия к сборникам.

Без этой суггестии тексты вообще не дышат, точно галька, извлеченная из воды – стоит ей высохнуть и красота разводов на поверхности исчезает; другое дело, когда в воде, когда вода; воды!

Андрей Белый в «Начале века» вспоминает: «Читая ответное письмо его, я восклицал про себя: «Гениально, но – идиотично!»
Под идиотизмом же я разумел абсолютную отъединённость Блока от всякой культуры мыслительной, а не глупость: Блок – умница, но его мысль, не имея традиций, - асоциальна, отомкнута; ведь слово «идиотэс», по-гречески – частный, себя оторвавший от всех; поняв это в нём я п о с п е ш и л оборвать всякую философию в переписке с ним…
» (стр. 282)

И ещё, показательное: «…не желая ему показать, что он плох как философ, я письма к нему наполнил сплошной лирикой, мучаясь, в этом занятии напоминая медведя порхающего; всё же заговорил с ним серьёзно о Канте, - конец переписке…» (стр.280)

Всё-таки, образ придуманный Блоком конструировался из осколков реальности, но, главная-то его задача была – обеспечивать бесперебойную выдачу текстов – поэтому жизнь, не поспевающая за стихописанием, дополняется лишними поводами, приводами к письму.

Из-за этого чем больше текстов тем меньше в них реальности, поделённой между всеми строфами; реальность натягивается на все стихи разом, точно прорезиненный тент.

Впрочем, не только реальность, но и фонетика, но и музыка, которая, на самом деле, есть инерция.

Точнее, инертность, убаюкивающая однообразность, приговская совершенно, выползает на авансцену, отменяя, а то и вовсе убивая смысл.

Забивая его, к примеру, ремизовщиной «Пузырей земли», которым том открывается или отчаянной бальмонтовщиной «Снежной маски».

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments