paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник читателя. "Путешествие в Армению" О. Мандельштама


В центр армянских очерков Мандельштам неожиданно вставляет главку про французских импрессионистов, формально никак не связанную с основной темой травелога («не бойся своего времени, не лукавь!»), аранжированного естественнонаучными догадками.

«Путешествие в Армению» вообще построено с заступом, точнее отступом: после первой главы («Севан») с парадным портретом закипающего в пятом часу от толкотни форели, Мандельштам берёт тайм-аут («Ашот Ованесьян») и возвращается в Москву, где на Берсеневской набережной помещается Институт Народов Востока.
Следующая глава называется «Замоскворечье» и в ней Мандельштам находит под лестницей «книжку Синьяка в защиту импрессионизма».

Сама эта глава выглядит конспектом разных теорий («эмбрионального поля»: «ведь процесс припоминанья, увенчанный победой усилия памяти, удивительно схож с феноменом роста…»), частично приписанных Борису Кузину, спутнику в армянском путешествии.

Здесь-то, абзацем, и мелькает полуслучайная, на первый взгляд, фраза с именами двух французов (здесь – «Монэ» и «Манэ»: «Задача разрешается на не бумаге, и не в камере-обскуре причинности, а в живой импрессионистической среде, в храме воздуха, света и славы Эдуарда Манэ и Клода Монэ…»), развёрнутых парой страниц выше в одно из лучших эссе о том, как следует смотреть и понимать живопись.

Сразу за главой «Французы», открывающейся мгновенными, но ослепительно точными характеристиками искусства Сезанна («лучший желудь французских лесов»), Матисса как художника для богатых («Красная краска его холстов шипит содой. Ему незнакома радость наливающихся плодов. Его могущественная кисть не исцеляет зрение, но бычью силу ему придаёт, так что глаза наливаются кровью…»), Ван-Гога («...дешёвые овощные краски Ван-Гога куплены по несчастному случаюза двадцать су. Ван-Гог харкает кровью как самоубийца из меблированных комнат…») идёт эссе «Вокруг натуралистов», отдаляющих Армению от читателя как бы ещё на один вагон дальше.

Про Ван Гога здесь больше всех, но упомянуты так же Озенфан, ранний Пикассо и Писсаро, «малиновые бульвары которого, текущие как колёса огромной лотереи с коробочками кэбов, вскинувших удочки бичей, и лоскутьями разбрызганного мозга на киосках и каштанах», из-за чего Музей новейшего западного искусства, сооружённый в Москве из коллекций Щукина и Морозова встаёт в своё полный виртуальный рост.
Во всей своей красе.

«Посетители передвигаются мелкими церковными шажками.
Каждая комната имеет свой климат. В комнате Клода Монэ воздух речной. Глядя на воду Ренуара, чувствуешь волдыри на ладони, как бы натёртые греблей.
Синьяк придумал кукурузное солнце…
»


Сложно прерывать цитирование этого прерывистого, телеграфно-точёного стиля, ассоциирующегося у нас больше с абзацами и длинными стоками Виктора Шкловского – это просто Шкловский сумел сохранить не только себя, но и свои тексты, узнаваемую манеру, превращённую в часть фирменного стиля, тогда как от Мандельштама мало чего осталось.

В этом смысле (хотя не только в этом, но и многих других), Мандельштам – античный автор, поэт с судьбой, восприятие которой зависит от многочисленных лакун и утрат.

Это вообще чудо и до конца недооценённое счастье, это тексты его сохранены и доступны.

Впрочем, о дробно-рифлёном способе письма напишу завтра, пока же, дружок, вернёмся к живописи…

Вернёмся к живописи, поскольку предлагаемый Мандельштамом алгоритм восприятия картин (причём, не только импрессионистов) как нельзя лучше характеризует способ, каким он описывает Армению, выбирая из всех органов чувств и ставя на первое место именно зрение, зрительные ощущения, которые он пытается вызвать (и вызывает) метафорическими и фонетическими рядами (и даже морфологически набухающими отдельными деталями).

1) «Ни в коем случае не входить, как в часовню. Не млеть, не стынуть, не приклеиваться к холстам…
Прогулочным шагом, как по бульвару – насквозь…
Спокойно, не горячась, - как татарчата купают в Алуште лошадей – погружайте глаз в новую для него материальную среду – и помните, что глаз благородное, но упрямое животное.
Стояние перед картиной, с которой ещё не сравнялась телесная температура вашего зрения, для которой хрусталик ещё не нашёл единственно достойной аккомодации – всё равно, что серенада в шубе за двойными оконными рамами
…»

2) «Когда это равновесие достигнуто – и только тогда – начинайте второй этап реставрации картины, её отмывания, совлечения с неё ветхой шелухи, наружного и позднейшего варварского слоя, который соединяет её, как всякую вещь, с солнечной и сгущённой действительностью.
Тончайшими кислотными реакциями – глаз –
[…] поднимает картину до себя, ибо живопись в гораздо больше степени явление внутренней секреции, нежели апперцепции…»

3) «…последний этап вхождения в картину – очная ставка в замыслом.
А путешественник-глаз вручает сознанию свои посольские грамоты. Тогда между зрителем и картиной устанавливается холодный договор, нечто вроде дипломатической тайны…
»

Дипломатическая лексика («…я вышел на улицу из посольства живописи…») выказывает травеложный контекст и хотя Мандельштам описывает как после импрессионистов меняется восприятие простой замоскворецкой улицы, конец которой, «будто смятый биноклем, сбился в прищуренный комок», понятно, что Армения оказывается для него похожей чредой перетекающих друг в дружку охристых полотен с нацарапанными на них знаками как вечного, так и преходящего.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, очерки, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments