paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Про загадку Андрея Платонова-1


Платонов для меня – вечная загадка того, как это сделано, как непостижимым образом устроено: языковая странность у него оборачивается массой дополнительных, расходящихся в стороны измерений, проконтролировать которые кажется нереальным.

Любой автор (скажем я) способен на пару-другую платоновских вычур (метафор да придумок), однако, ни у кого нет и не может быть такого густого, биологического потока, сделанного на бытийственном замесе.

Бытийственный (нерасторжимый, но предельно плотный) замес сближает Платонова с Хайдеггером и с Достоевским.
Язык Хайдеггера, являющийся выражением его философии (и, таким образом, экономящий массу усилий за счёт внутренней смысловой драматургии) танцует и сплетается вокруг слов-понятий, семантико-метафорической вязи, форма которой есть, в том числе, и её содержание, как непосредственное [переносное], так и буквальное.

Сюжеты Достоевского есть нечеловеческим образом устроенные розы смысловых сгущений, объединяющих в единую, общую композицию многократность слоёв и полей, более нигде, разве что только у Шекспира, невиданную.

Это и поражает – умение каждый раз найти такую всеобъемлющую «корневую метафору», обобщающую все возможные и даже невозможные уровни текста, что роман [повесть, рассказ] становятся автономным, полноценным объёмом бесконечного разворачивания, постоянного нарастания новых черт и смыслов.
Организация такого живого текстуального потока, построенного на постоянном докручивании точности (определений и состояний, формулировок и характеристик любого рода) любым другим писателем [не Платоновым] будет выглядит многократно более бедной и бледной (менее организованной, более быстрой, более поверхностной).



Устройство платоновских текстов можно сравнить с театральным (или кинематографическим аттракционом), фонтанирующим ежесекундными (!) придумками; если, конечно бы, нашёлся такой бесконечно изобретательный автор, способный любую единицу сценического времени и сценического же пространства расцветить и развести каскадами оригинальных находок.

Так и тексты его настолько разнообразны, одновременно дробны (не зря их постоянно сравнивают с картинами Филонова, устроенными из бесконечного членения, деления и чередования малейших единиц системы, образующих более сложные структуры) и пластически изощрённы в своём одномоментном расползании в разные стороны, что уследить за всеми метаморфозами текста практически невозможно.

Феноменальная проработанность этого ручного полотна (синтезировать, стилизовать его невозможно) должна говорить [и говорит] об определённом состоянии сознания, порождающего это замысловатое вещество.

И тут, как принято говорить, «многое сошлось».

Виртуозное манипулирование языковыми ячейками, вероятно, возможно в редкие исторические смены практически полной (наиболее полной из возможных) смены языка – когда одна историческая льдина отползает, а вторая – новая, советская, на глазах формирующаяся, ещё только возникает, удваивая значения одномерных высказываний.

Там, где Зощенко и прочие сказители-формалисты (вплоть до обериутов) отчуждаются лишь от социальных языковых структур, Платонову удаётся проникнуть (опуститься или подняться?) значительно глубже – внутрь экзистенциального слоя, на уровне которого люди лишены социальных значений и знаков и являются чистыми сгустками биологического материала.

Для фиксации которого нужны одержимость и выход на рамки привычного понимания процессов – думаю, что в личном общении Платонов был (должен быть) странным человеком, отягощённым какой-то внутренней, нутряной, постоянно колышущейся и шумящей ему, в его творческое ухо, бездной, которую он вскармливал, подобно тому, как уткам и гусям для жирности фуа-гра раскармливают печень, шёл у этой бездны на поводу.

Шёл-шёл и вышел за рамки общепринятого; ценой своей социальной и бытовой адекватности, что нормально для любого писателя, кроме советского.

Советский писатель должен быть прост и понятен, предсказуем и очевиден для всех, проверяющих и надзорных органов, начиная с жены и заканчивая «сталинскими соколами».

Собственно, вся внешняя жить советского человека (а советский писатель обязательно должен быть советским человеком) и сводилась (и до сих пор сводится) к понятности, прямо противоположной, кстати, плотности и замысловатости творческих усилий.

Страх заставляет нас контролировать направление ремесла и пытаться оставаться в рамках любых поведенческих конвенций: между безоглядностью творческого результата и жизненным равновесием мы выбираем второе (а чудак, сжигающий себя на жертвеннике искусства кажется нам, как правило, странным и даже мудаковатым).

Результаты усреднённого человека никому не интересны, поскольку у всех вокруг, точно таких же синеньких средненьких, они точно такие же, никакие.

Интерес возникает из экстремума, любой крайности или, хотя бы, близостью к краю (это хорошо видно уже на примере ЖЖ, где текстуальные истерики собирают гораздо больше внимания, чем буквы взвешенные и прочувствованные), таков механизм бытования искусства – да, оно похоже на реальность, но не является ею, заострённое в сторону какого-нибудь своеобразия.

Странность, кстати, легко созидается из потворства собственным слабостям (они же страсти), в которые ты углубляешься и заходишь дальше остальных; или же, наоборот, обуздав отличие, ты превращаешься в заурядного [за урядника] писаку, но сохраняешь себя.

Примерно так же, хороший актёр намеренно расшатывает себе нервную систему, дабы стать ещё более хорошим исполнителем.

Нынешняя эпистема почти целиком состоит из прагмы, романтическое увлечение текстом, революционной фразой более не канают, эксперименты над собой оставлены жителям зоопарков и можно только догадываться какой силы стихии изнутри разрывали Платонова, заставляя его писать на глазах деревенеющими строками.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, литра
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments