paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Павшая Павших


По сути, площади и сейчас нет и раньше её не было, был пустырь, медвежий, стихийно сложившийся угол, повёрнутый то ли спиной, то ли развёрнутый лицом к тыльной части реки.

Во время оно здесь был посёлок, сколько помню, приходящий в упадок и оживляемый лишь трамвайным поворотом (таинственное, точно готический роман, депо по соседству).

Натуральное, добровольно образовавшееся болото никчёмной, ничейной материи, рыхлый блин, в который упирались главные чердачинские магистрали для того, чтобы исчерпать центр и начать окраины, перманентно размазанные по европе и азии.

В каждом районе и микрорайоне Чердачинска есть такие заросшие бурьяном рубцы, однако, едва ли не только Площадь Павших революционеров, одна могла носить гордый статус всегородского промежутка, всешной слободы – безбашенной территории чуть выше человеческого роста (как обычно на исторически достоверных картинах изображают старинные русские города с глазастыми лужами в полхолста).

Поэтому и то, что именно здесь кого-то убили было понятным, естественным и логичным: тёмный угол, странное место, куркульное. Кулацкое.

И не кого-то, между прочим, но людей, чьи фамилии в нашем вольном городке давным-давно въелись под кожу как татуировки и являются почти абстрактными, никому ничего не объясняющими топонимами – Колющенко (завод такой слышали?), Тряскин, Болейко (на этой улице автошкола стоит) да Гозиосский какой-то (ему повезло меньше, больно уж фонетика затейливая, пощадили людей, нет такой улицы).

И если улицы – это реки, то здесь действительно незримо плескалось таинственное и странное (сонное, одышливое, рыхлое) место ленивой силы, очутиться в котором – всё равно как в русскую сказку под пыльный ясень попасть.
Под своды, под стены.



Квинтэссенция поселкового промежутка, ни городского, ни деревенского, большое родимое пятно с камнем, на котором коммунисты обещали построить памятник расстрелянным революционерам.

В самый густопсовый застой у ППР замерещил шанс окультуриться, разгладить морщины и пощипать бровки; жизнь, можно сказать, начала налаживаться, как всё раз - и закончилось, вместе с советской республикой.

Камень этот, кстати, и до сих пор стоит, сдвинутый к самому военному госпиталю, как раз напротив памятной доски пяти убиенным – единственного, что напоминает о сциально-метафизической подоплёке этого места и воткнутого в полный разор и запустение.

Рядом скопились куски бетона и арматуры, щебёнка и разводы непроходимой глины создают памятному знаку фактурное модернистское, в духе Ансельма Кифера, оформление.

Шапито!
Я помню, что в моём детстве на этом контрреволюционном пустыре устаканивали цирковой шатёр, до которого нужно было добираться через неловкие перекрёстки со светофорами – это крайне важное обстоятельство, поскольку Площадь павших почти всегда была сбоку, она обтекалась и для того, чтобы попасть в средостенье площади нужна была воля.

При том, что она была весьма конкретной и неподвижной оплеухой поймать её своим вниманием было крайне сложно (вот и сейчас пересматриваю фотографии и вижу, что не поймал, что снова выскочила-проскочила площадочка-то), так как она расползалась: где-то ещё не площадь, где-то уже не площадь, переходящая в какие-то тупики и глухие сараи, волнующая и волнообразная зона тотального отчуждения, делающая небо совсем-совсем близким; здешним. Рядышным.

Раньше все улицы со стороны центра (параллельные Труда и Макса и перпендикулярные, как Пушкина) были одноэтажными, надёжно купеческими – возле самого центра, но не центр, выходит, что тихие переулки самой что ни на есть самости, соразмерного местному человеку уюта; комфорта.

Теперь от одноэтажной Америки ничего не осталось, исторический центр, про консервацию и сохранение которого говорили ещё на моей памяти, полностью уничтожен и там, где был натуральный город возникло одно из самых уродливых мест мира, точно иллюстрацией о диком капитализме, бесхозном хозяйствовании и жадности, вытекающей из глупости.

Но, чу, пафос, молчи печаль. Молчи, грусть.

Особняки и несостоявшуюся судьбу «культурно-исторического наследия» давным-давно оплакали, смирились, а вот пустыря, никому не нужной пустоши, ныне нарезанной на пласты проложенной по центру развязкой (ныне возводятся столбы для третьего, что ли, уровня) жаль как двоюродного.

Строительство развязки потребовало кусков, сквозь которое прошло шоссе, не оставив ни следа от ленивой тени; Площадь нарезали точно пирог, поделили, срыв по краям и перетянули автомобильные потоки, проложив дополнительные мосты через реку Миасс, из-за чего там, где был тупик и едва ли не осязаемый пространственный затык, возникла дыра, к тому же приподнятая на цыпочки.

То есть, сама логика городского движения поменялась – и там, где затустевала непроходимость стало широко и пусто, точно ты, непонятно каким образом, проскочил областной центр и выскочил где-то уже в области.

Особых красот при этом, конечно, не открылось; стали более заметными промзоны по краям Миасса и неухоженные, заросшие щетиной набережные – свой шанс стать уютным Чердачинск проскочил в Перестройку, когда советское блочное строительство истончилось и замерло, а новое ещё не пришло и казалось, что всё возможно – навести не только порядок, но и уют, добавив к тому, что уже есть всего-то капельку тщательности и вменяйства. Разума.

Не срослось и пространственно-временной континуум, как это и положено в научно-фантастических романах, закрылся навсегда.

С горечью, лишённой какого бы то ни было высокомерия вынужден констатировать: Чердачинск никогда не будет комфортным и приспособленным для эстетически бесконфликтной жизни.

Тем более, на фоне того, что теперь творится с архитектурной безответственностью и, тем более, градостроительной безграмотностью, бесконтрольным расширением дорог, искажающих все возможные пропорции и преступным истреблением деревьев.

То, что мы сейчас так болезненно переживаем – какой-то новый этап отечественной урбанизации, пришедший на смену совковому плановому хозяйству. Тогда, под эгидой общности города и деревни крестьянские массы, переселившиеся в города, потребовали сноса одноэтажек и возведения бараков и многоквартирников, что радикально изменило окружающий ландшафт и привело к медленному вымиранию одноэтажного жилого фонда.
Теперь этот процесс доведён до логического завершения, но отдельное и комфортное жильё все ещё одной из важнейших жизненных проблем.
Вот почему и подчищаются, зачищаются остатки свободных территорий и пространств, способных стать коммерчески более плодовитыми.
В угоду тому, что сегодня понимается под комфортом (конечно, относительным, разумеется, ситуативным) уничтожаются остатки самобытности, и без того хлипкой и чахлой; неповторимость рельефа как географического, так и бытийного, срезаемого по живому.
Отчего, на тёртое навырост, и болит.
Утрата Площади Павших – не самая чувствительная из наших общих [коллективных] потерь (хотя и важная для периферического самочувствия и самоощущения внутреннего микроклимата); «слепое пятно», выполнявшее, впрочем, важную функцию на рубежах превращения города в выхолощенную «машину для жилья», и, тем не менее, важное звено утраты беспричинной (а просто потому что от природы было дано; оттого, что выросло) самости.

Перекроенная карта Чердачинска постепенно смоет этот топоним, от которого уже сейчас мало что осталось; именно поэтому мне и хотелось обозначить его сужающийся ореол обитания, хотя вряд ли кому-то это нужно и вряд ли кто-то, кроме краеведческих справочников, станет его помнить.

Очень хочется оказаться внутри чёрно-белой фотографии и остаться там жить.

Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, город
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments