paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Александр Блок "Итальянские стихи" (1909)

Давно хотел сквозным способом прочитать «третий том» лирики Блока, ну, как биографический дневник и драму умирания 41-летнего человека (можно сказать, ровесника) точно так же, как полгода назад прочитал всего Бродского.

Однако вовремя споткнулся о «Итальянские стихи» (цикл 1909 года, идущий сразу же за «Возмездием» и «Ямбами») и ринулся изучать поездку поэта в Италию, ставшую для творчества Блока вполне эмблематической, вглубь.

Благо собрание сочинений 1960-го года позволяет проследить его во всех жанрах – дневниках, письмах, стихах и «прозаических отрывках».

Путешествие в Европу (Италия и Германия), предпринятое совместно с Любовью Дмитриевной, в надежде сохранить брак, длилось два с небольшим месяца (14 апреля – 21 июня) и достаточно подробно запротоколировано.

Во-первых, есть поэтический цикл, сочинявшийся и дополнявшийся ещё лет пять и которые, как он сам считал, «меня как бы вторично прославили…».



«Чёрное небо» (главный, пожалуй, образ цикла) Италии возникает из-за чудовищной депрессии и сложным жизненным обстоятельствам, предшествующим этой поездке, в которую супруги, практически, сбежали (в том числе и на фоне проблем с родительским поместьем в Шахматове, из-за чего внешняя коллизия путешествия начинает напоминать «Вишнёвый сад».

Во-вторых, есть письма 1906 года, обращённые, в основном, к матери, куда попадают не только впечатления. В первом из них, связанных с поездкой, написанном накануне отъезда, Блок рассказывает о Петроградских гастролях МХТ и посещении спектакля по чеховской пьесе, правда, не «Вишнёвого сада», но «Трёх сестёр», что, впрочем, выглядит и звучит не менее символично.

Письмо это вышло в духе эпистол незабвенного Мартина Алексеевича из сорокинской «Нормы».

Крайне прочувствованно описывая спектакль, Блок неожиданно срывается на красный крик.

«Все живём за китайскими стенами, полупрезирая друг друга, а единственный общий враг наш – российская государственность, церковность, кабаки, казна и чиновники – не показывают своего лица, а натравливают нас друг на друга.
Изо всех сил постараюсь я забыть начистоту всякую русскую «политику», всю российскую бездарность, все болота, чтобы стать человеком, а не машиной для приготовления злобы и ненависти. Или надо совсем не жить в России, плюнуть в её пьяную харю, или изолироваться от унижения - политики, да и «общественности» (партийности)…»


Пропустив абзац, перехожу к финалу, поясняющему в каком состоянии духа великий русский поэт отправился смотреть искусство на «свою другую родину – Европу, и Италию особенно…»

«Я считаю теперь себя вправе умыть руки и заняться искусством. Пусть вешают, подлецы, и околевают в своих помоях...»

Ну, да, хрестоматийное противопоставление поэта и толпы, искусства и отвратительной реальности, тем более, что в следующем письме матери (уже из Венеции) Блок объясняет и про искусство (интересные, конечно, у него отношения с мамой):

«Итальянская старина ясно показывает, что искусство ещё страшно молодо, что не сделано ещё почти ничего, а совершенного – вовсе нечего: так что искусство всякое (и великая литература в том числе) ещё всё впереди…»

Искусство ему нравится (больше всего Беллини и Фра Анжелико, а меньше всего банальный как полдень Рафаэль и грязноватый, небрежный Тициан), а вот сама страна Италия, чьи самые великие эпохи остались давно позади, как-то не очень.

Ну, то есть, вообще никак («всё это – одна сплошная помойная яма…»). Несмотря на головокружительные (в прямом и переносном смысле) пейзажи Равенны и Тосканы.

Из Милана он пишет: «Мы смотрим везде почти всё. Правда, что я теперь ничего не могу воспринять, кроме искусства, неба и иногда моря. Люди мне отвратительны, вся жизнь – ужасна. Европейская жизнь так же мерзка, как и русская, вообще – вся жизнь людей во всём мире есть, по-моему, какая-то чудовищно грязная лужа.
Я написал несколько хороших стихотворений
…», которые и составили костяк после неоднократно обновляемых «Итальянских стихов».

Они, кстати, в-третьих, повторяют основные «положения» серии очерков «Молнии искусства» (официальный подзаголовок «неоконченная книга «итальянских впечатлений»), куда, помимо предисловия и послесловия, вошло пять небольших эссе.

Кажется, книга эта, едва начатая, не могла, не может быть закончена.
И потому, что разочарование и апатия, выболтанные уже на первых страницах (большей серьёзности ради им придан вид кризиса европейской цивилизации) особого развития не имеют, а передвижение из точки в точку без какого бы то ни было драматического (драматургического) развития не пишутся.
Не могут писаться.

Даже если к их осуществлению приступает человек, понимающий, что каждое его слово со всех сторон будет рассмотрено под лупой поклонниками и литературоведами.

Раннее творческое (и, кстати, сексуальное) начало, с одной стороны, изощряют человека, а, с другой, быстрее тратят горы его внутреннего угля, покрывая восприятие действительности уже сгоревшим топливом.

Для этого, вероятно и необходимо искусство, "ноша на плечах".

«...для чего? Не для того, чтобы рассказать другим что-то занятное о себе, и не для того, чтобы другие услышали что-нибудь с моей точки зрения лирическое обо мне; но во имя третьего, что одинаково не принадлежит ни мне, ни другим; оно, это третье, заставляет меня воспринимать всё так, как я воспринимаю, измерять все события с особой точки и повествовать о них так, как только я умею. Это третье – искусство; я же – человек несвободный, ибо я ему служу…»

Искусство вынуждает своего служителя облекать любые жизненные движения в текстуальные жесты, кажущиеся самодостаточными; тем более, что «лирический дневник», устроенный Блоком из своих поэтических сборников, приучает к мысли, что всё происходящее – сырьё для.

Поэтический импульс быстротечен, быстросердечен – и в том его особенная энергетическая ценность: дистанция от импульса до его передачи столь коротка, что способна донести до читателя остатки первородства.

«Молнии искусства» оказываются традиционными, в духе «прозы поэта», то есть, незаконченными, незавершенными, внутренне статичными эссеями (когда стихотворение закончено поэт понимает, но что делать с прозаическими кусками?!), более похожими на фотоснимок впечатления или же на расписанную от руки гравюру.

Такие «листки на случай» есть, например, у Ахматовой и они, публикуемые с книгах и в собрании сочинений, в том месте, где у «обычных» людей «дают прозу» принципиально не могут быть закончены.

[Собственно, в этой области «законченности/незаконченности, закрытости/открытости системы и лежит одно из главных отличий между главными видами литературы]


Все эти не особенно связанные между собой эпизоды (археологические раскопки, похоронная процессия во Флоренции, рисунок на папирусе, вечер в Сиене) не имеют большой культурологической или искусствоведческой значимости, несмотря на достаточно подробные описания картин и фресок, надгробий и музейных собраний (об этом чуть ниже), ценность их не в том, как это говорится (Муратов или Розанов в разы круче), но кто говорит.
И Блок прекрасно отдаёт в этом себе отчёт.

Думаю, что одна из причин незаконченности «Молний искусства» - саморазочарованность, которая лишает фабрику по производству эмоций и текстов необходимой для свершения мотивации.

Вероятно, Блок один из тех художников, которых следует рассматривать в комплексе со всем ворохом биографических (и каких угодно) подробностей.

Ну, да, сам жанр лирического дневника, ежедневно сдирающего публично кожу, тому порукой.
Но не только.

Художественное полотно Блока разрежено и напичкано банальностями, которые спасает подпись автора, открывающая в его говорении какие-то новые, неочевидные перспективы.

Блок отлично знает цену своим словам. Именно поэтому одни и те же «дивные дивы» прогоняются через все близлежащие жанры, причём в одних и тех же фразах и концептах.

Поэтому, самое интересное в итальянских циклах Александра Блока, это, в-пятых, страницы двух его записных книжек (№ 25 и 26), которые он не уничтожил, как многие другие, незадолго до смерти.
Именно здесь ты и встречаешься с первыми (и самыми непосредственными, чистыми) импульсами, которые в обработанном (оцифрованном) и правильно сервированном виде возникают в стихах и путевых заметках.

Внутри них то, что называется «лаборатория художника», которая содержит переписанные с надгробий эпитафии (здесь же мы узнаём, что латинское изречение, эпиграфом вставшее перед всем поэтическим циклом, списано со стены внутри флорентийской церкви S.Maria Novella), зарисованные формы гробниц.
А так же, помимо тягостных мыслей о возвращении на родину, списки того, что понравилось или не понравилось в венецианских Галереях Академии, флорентийской Уффици или в миланской Брера.
Некоторые, особенно важные фрески и полотна Блок «зарисовывает» с помощью беглого экфрасиса, чтобы при работе над стихами и путевыми заметками, чего бы не напутать.

Фреска Фра Беато в Венецианской Академии начинает описываться со строки, которая, позже, войдёт в стихотворение «Успение»: «В горных садах цветёт миндаль. Апостолы спят. К молящемуся Христу слетает [золотой] ангел с синего неба. Вознесение: собравшимся видны только серые концы риз в серых тучах в жёлтом круге.
Чёрные латники с зелёными ногами, с чёрными скорпионами на жёлтых плащах отстраняют женщин от Христа, несущего крест. Шествие – из красного города.
Iesum queritis Nassarebum non est hic.
Две голубые жены (из пяти) с кругло положенными косами заглянули в тёмный склеп с пальмами у входа. Но там сидит ангел с сияющим лицом. Крылья – жёлтые, зелёные и чёрные
…»
А выше по крутым оврагам
Поёт ручей, цветёт миндаль,
И над открытым саркофагом
Могильный ангел смотрит в даль…

Описание фрески Джианникола Мани в Перудже даёт начало другому стихотворению, «Благовещение»:
«Дерзкий и темноликий ангел в красной одежде встал на тёмном золоте и произнёс дерзкое любовное приветствие: «Ave, gratia plena». «Esse ancilla Dei» - написано под темноликой красавицей, которая вполоборота к ангелу говорит: «Это я-то?», оторвавшись от книги.
Весёлого новорожденного Ваню моют. Елизавета с кумовским видом прибегает в Марии сообщить ей что-то удивительное…
»
Тёмноликий ангел с дерзкой ветвью
Молвит: «Здравствуй, ты полна красы!»
И она дрожит пред страстной вестью,
С плеч упали тяжких две косы…
………………………………………………
Трепеща, не верит: «Я ли, я ли?»
И рукою закрывает грудь…
Но чернеют пламенные дали –
Не уйти, не встать и не вздохнуть…

В записных книжках, в основном, фактография, в письмах матери и близким – эмоции и подробности («как вернуться – не понимаю, но ещё менее понимаю, как остаться здесь. Здесь нет земли, есть только небо, искусство, горы и виноградные поля»), в произведениях, предназначенных для публикации сублимированные и обобщённые эмоции, заранее прогнанные через все возможные фильтры.

Символист, де, говорит. Декадент. Кумир просвящённой публики. Тонкий, изломанный, утончённый.

«…было бы гораздо приятнее сохранить в неприкосновенности свежее и сильное впечатление от природы. Пускай бы оно покоилось в душе, бледнело с годами; всё шёл бы от него тонкий аромат, как от кучи розовых лепестков, сложенных в закрытом ящике, где они теряют цвет и приобретают особый тонкий аромат смешанный аромат розы и времени…»
…………………………………………………………………………
Впрочем, фраза, о том, что «русские кошмары нельзя утопить даже в итальянском небе» взята из очерка «Немые свидетели» взята из неоконченной пьесы для механического пианино книги про молнии и зарницы.

Locations of visitors to this page
Tags: Италия, дневник читателя, нонфикшн, поэзия, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments