paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Аркадий Ипполитов "Особенно Ломбардия: Образы Италии XXI"


Ипполитов декларирует свою «Особенно Ломбардию» как оммаж Муратову и его повторение на новом историческом этапе, хотя это две совершенно разные книги, в центре которых два совершенно разных, разнонаправленных движения.

Всё-таки, Муратов имел ввиду Италию, точнее, её отдельные города, приравненные к отдельным государствам; точнее даже смысловые (ну, или логические) центры этих самых городов, стягивающих к себе не только энергию и неповторимость, но что-то ещё, чему пока нет названия и что, собственно, притягивает к себе многочисленных туристов.

Ведь храмы с фресками и памятники, галереи и истории художников, от которых Муратов танцует и вокруг которых движется – только повод для переживания какого-то особенного одухотворённого уюта, который все эти шедевры навевают.

Для того, чтобы понять о чём идёт речь достаточно сравнить небольшие городки в Италии и во Франции, которой, ведь, тоже, вроде, повезло и с климатом, и с ухоженностью (комфортом, запахами, ландшафтами, бурной и насыщенной историей), но в топосах которых крайне редко встречаются подлинные жемчужины национального искусства, делающие любое захолустье особенным и желанным.

Ипполитов, кажется, специализируется именно по такому захолустью, которого нет даже в самом подробном путеводителе (найдите подробности про Пьянчецу, из которой начинался самый первый крестовый поход, будет вам счастье) или которым, как Брешии или Лоди посвящено не больше одного перечислительного абзаца.

Тут-то Ипполитов и начинает говорить особенно вдохновенно, городить особое духовное пространство, которое к Италии имеет такое же отношение, как и к России.
На самом деле, оно, в основном, имеет отношение к самому Ипполитову, его вкусу и знаниям, умением простраивать многочисленные параллели, о которых хочется сказать особо.



Во-первых, это параллели между временами, что оживляет любые складчатые перипетии позапрошлых времён, звучащих здесь особенно актуально, совсем как сообщения из жёлтой прессы (в поездке по Пьяченце автора сопровождает учёный-медиевист, как раз и читающий средневековые хроники точно газеты).

Так, в Лоди Ипполитов вспоминает роман Умберто Эко, в Пьяченце ищет умозрительные следы Армани, в Баргамо, разумеется, вспоминает фильм с Константином Райкиным, в Кремоне - серийные гитары времён развитого социализма и КСП.

Во-вторых, это параллели между различными видами искусства, что, с одной стороны, необычайно расширяет горизонты восприятия (и книги и конкретного места), но, с другой, повышает степень авторского субъективизма до точки кипения, после которой все эти сравнения оказываются похожими на хрупкие орхидеи метафор…

Различные сферы человеческой деятельности удваивают опыт и его инструментарий, делают безнадёжно авторским любое, даже самое избитое, высказывание (про избитое не к Ипполитову, я вообще).

Особенно [что, разумеется, означает, что главные места в его персональном хит-параде оккупировали живопись, скульптура и архитектура] Ипполитов любит кинематограф (впрочем, и музтеатр тоже, что позволяет ему сравнивать Ла Скала эпохи Стендаля и Ла Скала наших дней).

Боттичеллевская «Мадонна обряжена в синий-синий плащ, и у неё лицо Кейт Бланшетт, - раньше на боттичеллиевых дев походили англичанки, теперь на них больше походят австралийки, Кейт Бланшетт, Николь Кидман, Кайли Миноуг, на худой конец; англичанки на Боттичелли походили потому, что Рёскиным зачитывались, неужели теперь это же делают австралийки?»

В-третьих, что особенно жгуче, Ипполитов постоянно рифмует североитальянские реалии с нашими родными, начиная это уже во вступлении, воспевающем прекрасную воронихинскую решётку возле Казанского собора в СПб и полемически назначая её главной в городе по красоте (Юрий Матвеевич Фельтен сглатывает обиду).

Описывая спины тициановских и рубенсовских красавиц, Ипполитов врезает абзац из Салтыкова-Щедрина. Отсоветовав толкаться у леонардовской «Тайной Вечери» в Милане, он посвящает особенно вдохновенный спич восприятию искусства Да Винчи (в особенности двусмысленности улыбок его персонажей) в Россию и влияния их на становление демократического сознания, символа сопротивления власти и местного декаданса.

Перед механической курицей в Монце он вспоминает часы-павлин в Павильонном зале Эрмитажа, а очутившись в курортном Комо Ипполитов начинает цитировать чеховскую «Даму с собачкой» и делает это столь сочно, нисколько не стесняясь конкуренции с классиком (то же, ведь, косвенный показатель отменного творческого здоровья!), что, кажется, не может остановиться.

Эти аналогии и рифмы не всегда прямы, они, скорее, заковыристы и метафоричны – так с Питером у Ипполитова ассоциируется не Венеция (впрочем, будет время и до неё в следующих книгах серии, открытой «Особенно Лобмарией», возможно, дойдут руки и ноги), но всё та же Пьяченца, жители которой привыкли жить за шторкой, не вмешиваясь в разборки влиятельных вассалов.

Все эти перечисленные виды пересечений (на самом деле, их гораздо больше, однако, книгой этой насыщенной увлекаешься, откладываешь выписки и закладки на потом, а красоты ландшафтного стиля всё не кончаются и не кончаются, только нарастая от страницы к странице, из-за чего многое просто теряется в процессе…) имеют к конкретной Ломбардии косвенное отношение.

И если книгу Муратова ещё можно использовать в качестве путеводителя (электронный её вариант, дабы не таскать в чемодане все три монументальных тома), то повествование Ипполитова – грёза, ни в каких особенных оргвыводах не нуждающаяся.

Ибо, читая её, понимаешь: очарованные, мы обречены на категорическую неполноту восприятия. И не только из-за того, что степень собственных наших познаний никогда не станет равной загруженности внутреннего компа хранителя итальянской гравюры в Эрмитаже (в конце концов серия апгрйтов, пару лет самообразования и…), но оттого, что все эти небольшие городки, гордящиеся присутствием на карте, вылезают по мере пересечения местности как грибы после дождя, объехать их все нереально; обойти все достопримечательности невозможно.

В прошлые века существовало понятие «Gran (или grand) Тура», в который молодые и состоятельные люди отправлялись на полтора-два, а то и три года. Они неспешно объезжали Италию, город за городом, область за областью, погружались не только в изучение древностей, но и в современный язык, заводили нужные или не слишком нужные знакомства, возвращаясь домой, ну, совершенно иными людьми, способными нести свет ренессанса и прочего просвещения родным палестинам.

Теперь всё иначе, и от привкуса Просвещения практически ничего не осталось, и жизнь стала стандартизованной и типовой, дальше некуда.
Отпуск наш обычно длится две, максимум, три недели, из-за чего любой вояж оказывается вынужденно туристическим, туристским.

Европа снова ускользает от нас, но уже по иным совершенно причинам – из-за нехватки уже не денег, но времени, оказывающегося главным дефицитом. И вот уже странно остаться в Венеции или Флоренции больше, чем на три дня – а что, де, там так долго делать?

Постоянная гонка за всё более сильными ощущениями (впечатлениями) заставляет людей менять исторические города как перчатки, забывая, что явления искусства важны нам не сами по себе, но как окна и двери, заставляющие перезапускаться наши собственные внутренние механизмы.

Все эти заповедники искусства, культовые доски и растиражированные изваяния, в купе с ландшафтами, вкусами и запахами вырабатывают в нас особое, сложно уловимое вещество, которое имеет отношение и памяти, и к послевкусию, и к переживанию пространства темечком, изнанкой затылка или же спинным позвоночником, которые тоже способны воспринимать живопись в местах её естественного обитания (что категорически отличает от творений хотя бы и тех же самых художников, но запертых даже и в самых лучших музеях мира, из-за чего они незаметно мумифицируются и превращаются то ли в вяленные помидоры, то ли в консервированное виноградное мясо).

Книга Ипполитова – памятник нелинейности существования, лишённого чёткого плана, что, собственно, и является путешествием (шествием путём), закреплённом и выраженном на формальном, что ли, уровне, состоящем из, вроде как, необязательных разъяснений и разговоров с пряжками в сторону, которые (и разговоры и прыжки) вдруг, в конце очередной главы, собираются в красивую замкнутую конструкцию, замыкаемую, точно замковым ключом, каким-нибудь особенно эффектным тезисом, который разит наповал как та галочка, без исполнения которой любое путешествие оказывается незаконченным.

Но самое же интересное в «Особенно Ломбардии» - это сюжет, связанный с оценками, которые Аркадий Ипполитов выставляет всему тому, что видит или мыслит.
Искусствовед и хранитель, в этой книге он проявляет себя как критик культуры, оценивающий не только музеи, архитектуру, но и стилистику жизни в том или ином месте, каждый раз как бы проверяя себя, через поиск соответствий – правильно ли я воспринимаю то или это явление.

Конечная задача заключается в том, чтобы создать такой интеллектуальный фон и эмоциональный контекст, которые бы позволяли читателю доверять этим оценкам, при этом не требуя никакой доказательности: «я специально забиваю ими [действующими лицами истории Монцы – Д.Б.] голову читателя, воспринимая их перечисление как звуковую поэзию, а не как историческую справку, - они звенят как металлические зёрна, склёвываемые металлическим клювом, или как чтение вагнеровского либретто…» (151)

Энциклопедизм, точность, остроумие, афористичность, проверенные на общеупотребимых местах и смычках, включают доверие и к самым экзотическим материям, типа определения бароккетто, на которое даже Гугл особенно внятных ссылок не даёт.

Статуя Иоанна Крестителя в Монце, «поставленная прямо перед готическим окном-розой, лучшим, наверное, готическим окном во всей Ломбардии…» (151)

«Спина рубенсовской Венеры перед зеркалом – самая прекрасная и самая интеллектуальная спина в мировой живописи, гораздо интеллектуальнее веласкесовской «Венеры перед зеркалом» из Лондона..." (178)

«Старый футурист в сорок смешён и жалок, а модернизм прошлого столетья мёртв, как школьная программа для обязательного чтения…» (109)

«У очень модного всегда есть опасность стать очень смешным, но какие бы они не были, эти эстетствующие старички [речь идёт о миланских особняках в стиле модерн – Д.Б.] не лишены определённых достоинств…» (106)

«…Миланский вкус, тоже аристократичный, но чуточку перенасыщено-снобский, по сравнению с флорентийским…» (51).

«Вкус маньеризма находится в шаге от безвкусицы, как любой хороший вкус, ведь только кичу не грозит безвкусица; но кто же осмелится отрицать красоту вставной челюсти?» (56)

«Барокко несовместимо с тем, что обычно называют «хорошим вкусом», в нём слишком всё изобильно, чрезмерно и преувеличено. Оно нестерпимо чувственно, так что у человека хорошего вкуса, брезгливого, как человеку хорошего вкуса и положено, барокко вызывает неприязнь. Надо сказать, нет ничего невыносимее так называемого хорошего вкуса брезгливых людей…
» (66)

Хвостик последнего, будто лишнего, утверждения внезапно выказывает наболевшее. Мазоль-с.

Один из главных знатоков и ценителей барокко и маньеризма, Аркадий Ипполитов в своей искусствоведческой терапии схож с доктором, для которого не существует дурных эпох и стилей.

Оценивая «хороший» вкус, таким образом, свой собственный, холодный вкус диагноста, он выводит за рамки – в том числе, времени и эпохи (эпох, одни из которых, например, отдавали должное живописи болонских академиков, а другие нет), всех этих типовых, стереотипных представлений о прекрасном, транслируемых местными снобами.

«Его манера [Джулио Романо – Д.Б.], резкая и холодная, раздражала, а теперь восхищает… Раньше эти свойства считались чем-то недостойным большого искусства, теперь же, после того, как все описались от восторга при виде перформенсов Мэтью Барни, они приняты на ура самыми тупоголовыми поборниками хорошего вкуса, при всей своей тупости понимающими, что Мэтью Барни, хоть и на Бьорк женат, в подмётки Джулио не годится. Мне же Джулио нравился с детства…» (359 – 360)

Здесь Ипполитов не преувеличивает (несмотря на любовь к маньеризму, кажется, ему вообще не свойственны форсированные жесты): однажды увиденная в советской монографии чёрно-белая репродукция фрески из Зала Гигантов в палаццо Те самого что ни на есть дурного качества, тем не менее, проросла в сознании мальчика, изменив траекторию его полёта.

И, в конечном счёте, привела сюда, то есть, в Мантую.
Будем думать, что, таки, в Мантую.

Начиная книгу с описания летнего дискомфортного Петербурга, внутри смога которого из ничего возникло прекрасное видение, Ипполитов задаёт тему «русской Италии».

Разумеется, у каждого народа (и даже человека) она своя; всё зависит от питательных веществ, которыми люди подпитывают нехватки собственной культуры, отечественного искусства.

Но есть у этого питерского зачина «Особенно Ломбардии» и другой, более личный и, что ли, методологический аспект: именно Питер, как самый европейский из русских городов, даёт возможность без скидок сравнивать как в синхронии, так и в диахронии два самых концентрированных культурных текста.

Вот уж точно – всё познаётся и проверяется, утверждаясь и подтверждаясь, в сравнении и сравнением; Италия нужна Ипполитову как вторая чаша весов, позволяющая уравновесить первую, выразить одно через второе и лишний раз проверить точность собственного глаза.

Он же, получается, всё время тренирует стиль собственного восприятия, становящийся главным мерилом того, что окружает.
Впрочем, не только этого, да.
Вот и Италия нужна Ипполитову на пути его постоянных уточнений самого себя, как беспроигрышный, бесконечный тренажёр.

Отчего и странно, что у обнажённой красавицы, изображённой на чёрно-белой обложке (она, в скульптурной позе, застыла у фактурной стены; её фотографируют многочисленные мужчинки) на голове нет яблока.


Locations of visitors to this page


Вот, кстати, одна из девятнадцати глав книги: http://www.topos.ru/article/zhizn-kak-est/liberti
Tags: Италия, дневник читателя, нонфикшн, очерки, травелоги
Subscribe

Posts from This Journal “травелоги” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments