paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

[за]Оконная музеефикация


Ночью, вдруг, ворочаясь, вспомнил, как группа иностранцев пыталась заглянуть за штору в переходе, соединяющем Михайловский дворец и Корпус Бенуа; пробегая мимо, и я потянул шею вслед за траекторией их внимания, увидев глухой, захламлённый двор, грузовые машины, строительный мусор, отсутствие перспективы.

В Эрмитаже тоже ведь есть такие внутренние дворы, используемые, точно чуланы в коммуналках, до полной материализации общественных запахов, превращающихся в отнюдь не умозрительные сталагмиты., но в Эрмитаже, помимо внешних окон есть внутренние, похожие на рокайльные воронки, просветы куда-то вглубь, из-за чего недостатки скрашиваются и даже начинают выглядеть безусловными [то есть, «без условия»] достоинствами.

И потом, конечно же, ландшафт окружающих Зимний и его сателлитов территорий, один из главных архитектурных ансамблей Европы, способен вытянуть изнанку любого сквозняка, любой воздуховодческой слепой кишки – хотя бы и своей неизменностью, выходят ли окна на Дворцовую площадь, или же на Дворцовую набережную со Стрелкой В.О. на том берегу.

Эрмитажный окоём не зависит от своеволия наших современников, тогда как важную часть окружения Михайловского дворца занимает Михайловский сад, «восстановленный» перед «Летним» и, примерно, по той же самой схеме, тут и опробованной.

Ну, а там, где нет Михайловского сада имени директора Гусева, есть эта логика забитых ненужностями антресолей, особенно режущих глаз на торжественной лестнице при входе на второй этаж Корпуса Бенуа, которая превращает всё это тщательно рассчитанное пространство в немедленно тупиковое.

Вот лестница разгоняется и разгоняет инерцию восприятия территории, чтобы воспарить с опережением, но упирается в немытую заоконную реальность и разбивается о неё острым музейным углом; бинго – и даже уже можно не ходить, так как «картины» не дышат.

Тем более, что все это особенное устройство музейного нутра сцепляется в непроходимой химической реакции с велюром старых стен, микропоры которых давно покрыты мхом пыли (даже если она ежедневно убирается, смахивается, протирается), хронической астмы, грудной жабы etc.

Стены, точно памятью, зарастают длительностью самоощущения, тогда как полы и плинтуса, точно высыхающие изнутри и постепенно превращающееся в скорлупу или же в кость цвета старого, давно выпавшего зуба, становятся всё более безводными и безвидными. Обескровленными.



Повторюсь, всё это намертво сцепляется в мертвенную сценографию, лишённую не только жизни, но даже и посмертного смысла посмертного слепка с мощей и духовных потребностей.

Прокрутив в голове эту картинку, я вдруг вспомнил, что современные музеи, как правило, и вовсе бегут окон, оставляя реальную реальность за витринами входной зоны, которая может быть огромной и со стёклами от пола до потолка, но дальше – чу, только искусственный свет, де, ради которого весь этот «искусственный лёд» искусственного света и заливается.

Так-то оно, так, если бы искусственное освещение не давало блики по красочному (и особенно если залакированному) слою, проговоркой выдавая, что и здесь, как почти везде повсеместно, путаются причина и следствие, работа подсознания и потуги выудить рациональное из непонятного колыхания сложно уловимых материй), превращая холсты в слепые, блестящие, как от животного жира, пятна.
Окна не нужны музеям (особенно современным) совсем с других позиций – виртуальная 3d-реальность выставляет ведь не картины и уже даже не концепции, но ощущения; а их лучше всего ловить в полностью закрытых (целиком контролируемых) помещениях.

И ещё я стал думать о том как строятся, ну, или строились музеи, подобно церквям или вокзалам на особых территориях, словно бы специально (а, может быть, и не специально) приподнятых над городской суетой пространствах, будто бы отчужденных некоторым простором и, порой, садиком, который (садик, простор) ты несёшь в сознании, переходя из зала в зал, от экспоната к экспонату и глядя по сторонам, хотя, на самом деле, если всё правильно устроено, глубже и глубже сосредотачиваясь на ускользающем и недостигнутом.

А есть такие музейные помещения, которые встраиваются в линию улицы, не отступая от неё ни на шаг – и тогда ты чувствуешь себя в таких собраниях как в Храме, который втискивается из-за дефицита полезной площади между соседними домами, как ещё один дом (особняк, церковь).

И тогда всё ощущение от такого музея (церкви) меняется в тональности на, что ли, не слишком обязательное – де, такую коллекцию можно и пропустить.

А то, что выстраивается (выстаивается) в центре центра пропустить много сложнее будет – ведь его особость всячески подчёркивают и очеркивают уже на стадии архитектурного подсознания, вот ведь как!

Подчас музеи оказываются бОльшим театром чем сам театр, хотя, казалось бы, театр – дело живое, а музей – ну если и не мертвенное, то точно мумия спелёнутое; тут прав Кулик, говоря о мистерии, мистериальном пространстве, которое, правда, не разыгрывается, но вырастает (должно вырастать) изнутри воспринимательной машинки – для чего, странным, неуловимым образом, окна и нужны.
Именно здесь, в этом они играют первую или вторую (учитывая особенности сводов, высоту потолка и прочие фундаментальные характеристики) скрипку: окна и есть место встречи внешнего и внутреннего, постоянно обновляемая (так как постоянно перед глазами) граница погружения в воздуховод.

Из-за этого ржа и порча начинаются тоже как раз с окон, которые всё, что с музеем происходит и диагностируют с максимальной точностью, как больные глаза больной собаки/человека, кого угодно…


Locations of visitors to this page
Tags: Питер, искусство, музеи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments