paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Моцарт, Брукнер, Хьюстонский симфонический на Фесте оркестров мира. КЗДС


С Хьюстонским оркестром многое стало понятно уже по первым тактам звучания "Пражской" (№38) симфонии Моцарта - красивый, сдержанный звук, словно бы расставляющий всё по местам, не взбалтывая, не смешивая, слегка занижал баланс.
И это если у камерного состава вышла такая низкая посадка, то что же ждать от полного состава в Девятой Брукнера?
Да того же самого, вневременного звучания, когда исполнение, осевшее ещё ниже и почти касаясь земли, как бы лишается выпуклых стилистических черт, закреплённых за теми или иными конкретными временами да эпохами, в пользу надисторического вообще.

Вот что значит иная исполнительская культура, другой совершенно подход, сдержанный и аналитический (что стало особенно очевидным в Брукнере) подход - всё по делу (именно так и дирижировал Ханс Граф), ничего лишнего.
Лишнее, видимо, это повышенная эмоциональность, мокрая взвесь, которая сопровождает все российские интерпретации - вот недавно и главный Кай отечественной метафизики сыграл Девятую Брукнера точно в потную плотную, горячечную лихорадку весь БЗК опустил - и уж если Михаил Плетнёв исполняет Брукнера так горячечно, то ждать от всех остальных?

Американцы другие; за этим, собственно, и наблюдаешь.
Интересно наблюдать, так как музыка до последней ноты намоленная, замыленная (в студенческие годы я сидел на Брукнере особенно плотно) словно промытая и заново расчисленная, то ли раксладывается, то ли выкладывается на чистое, будто бы накрахмаленное белое полотно так, что становится видно всё, что происходит в каждой мелочи, в каждой даже самой второстепенной детали.

Этому Брукнеру (ну, и Моцарту заодно) добавили много архитектуры, выровняв структуру и сгладив противоречия, которые всегда, из-за глубинной непрозрачности, возникают.



Гипсокартонные псевдобарочные кружева, выдуваемый скорбными духовыми, вставшими на дыбы, но не ощерившимися (как было бы у российских музыкантов) тут же застывали, стабилизировались, превращаясь на наших глазах во что-то конкретное, материально осязаемое.

Как если атомы и ячейки, из которых состоят апокалиптические формулы Филонова, перебрали, промыв в проточной, и выложили заново в виде мозаики.
Спокойный, аналитический подход, с понятными, осязаемыми эмоциональными границами (когда всё произведение можно охватить единым взглядом).
Русский Брукнер умирает измученным, но просветлённым, этот же, американский, точно сам просит об эвтаназии, превращая эпическое полотно о метафизическом поединке в многосерийный байопик, неспешно рассказывающий историю одного умирания.
"Так не умирают", сказал было я, но тут же себя одернул - умирают, вообще-то, по разному, да и как это, вообще, умирать, никто же толком и не знает...

Там же, в третьей и четвёртой части сумрачные чертоги неожиданно втекают в просторные залы, похожие на поляну, на потолке которой поистине тьеполовский плафон, в центре которого облака расходятся, отходят к краям, точно расчищая место для вознесения.

Американский Брукнер заходил на взлёт три или четыре раза, каждый раз как бы сталкиваясь с неготовностью небес, которым очень хотелось добавить лазури; с необходимостью дополнительной реставрации и обновления, в погоне за которым Девятая и проистекла.

Точно так же, трезво-аналитичным (обезжиренным, но не диетическим, скупым, но не сухим, так как граница, обозначающая переход к непоправимой сухости, обозначает и движение в сторону если не аутентизма, но очевидного историзма) сделали и Моцарта, который твёрдо стоят на своих ногах, в том смысле, что это не музыкальные обои, не фоновые узоры, но прекрасная, одухотворённая первоклассным вдохновенным трудом, работа, идеальное использование которой - наушники во время пробежки.

Ну, то есть, ещё что-нибудь дополнительное, в качестве вишенки на торте, ибо кому что нужно - здоровый образ жизни или же немедленное сгорание до полной гибели всерьёз.

Наш Моцарт, пройдя сквозь концлагеря и пытки, смотрит прощальным взглядом на сгинувшую красоту мира (как носитель памяти о том чего нет); наш Брукнер здоровеньким не помрёт, никогда здоровеньким и не помирает, по-кирилловски маясь в последней нерешительности перед последней бездной, пока не сверзается в неё, подобно уже не человеку, но мифологическому персонажу, обобщающему в себе всё человеческое страдание и всю человеческую веру в надмирное Нечто, которого в одну секунду способно превратиться в русское солоноватое Ничто, перехватывающее дыхание на выдохе.

Не для потрясения, но для любования и уважения.


Locations of visitors to this page
Tags: КЗДС, концерты, фестивали
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments