paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Заметки о Русском [часть вторая]: камень без романа

Я разделил заметки о ГРМ на две части для того, чтобы маркировать переход в Корпус Бенуа, начинал-то я в Михайловском дворце, но постепенно продвигался вглубь музейного комплекса, высматривая в окнах особенности Михайловского парка, который тоже, ведь, недавно реконструировали, точно так же, как и Летний сад.

Помимо этих двух территорий, ГРМ отошла часть Строгановского дворца (на прошлой неделе там открыли выставку шестидесятников-нонконформистов), Мраморного (определенного под Отдел новейших течений, призванного символизировать всё актуальное и продвинутое, тем более с коллекцией подарков герра Людвига во главе), а так же Интженерный замок, в котором сейчас проходит выставка картин Брюллова.

Так же, вывески "Русского музея" я видел на павильнах, стоящих возле одного из фасадов Инженерного замка (того, где на фасаде высечен девиз с количеством букв, равных количеству прожитых Павлом лет, а так же стоит конный монумент деду от внука, сделанный Растрелли, и который Кононов считает одной из лучших в Европе конных статуй [уж всяко лучше "Медного всадника", "в котором уже дышит бидермайер..."], отменно, между прочим, отремонтированных...

Сейчас по пути ГРМ, вкладывающегося в экспансию и расползание по городу, превращающего уважаемую музейную институцию в что-то схожее с конторой элитной недвижимости, пошёл и ГМИИ, коллекции которого ещё более скудны и невыразительны.

Но ГРМ, хотя бы, достаются настоящие архитектурные памятники, которые реконструируются и покрываются позолотой ровно в той же степени (если где сколько прибудет то в другом месте столько же и убудет) в какой сердцевина комплекса дряхлеет и вымывается (кальцием из костей), покрываясь патиной запущенности, оторванности от насущных потребностей современного человека.

Достаточно на этих музейных бабулек посмотреть, громко (будто бы этим самым они хотят перекричать пластические мессиджи картин и скульптур) разговаривающих друг с другом в дверях; там, где граничат две подведомственные им территории.

Они в ГРМ совсем не такие, как в Эрмитаже, точно вторые ездят на таксо, а первые взяты непосредственно из троллейбуса (или даже автобуса); не говоря уже об окнах, вопиющих о чудовищной экологии в Ленинградской области.

По случаю жары, все они приоткрыты – квадратные форточки нижнего ряда с выставленными на улицу металлическими спицами, покрытыми печальной ржой; на эти подоконники странно садиться так, как они кажутся грязными не потому, что в Музее не убрано, но это та самая личная лишняя копоть, которую только в Эрмитаже умеют обернуть во благо и качество нового интеллектуального (точнее, интуитивного) вещества.



Собственно, я всё это знал (понимал) заранее, из воспоминаний о более ранних визитах (вот уж точно, ГРМ – одноразовый музей, исчерпываемый одиночным визитом, если уже даже мне хватило экскурсии тридцатилетней давности; хотя, разумеется, никто не мешает тебе завести и здесь пару-другую фавориток, любить которых всё равно как посещать любовниц), из-за чего сразу же и пошёл сюда со стороны Канала Грибоедова, в Корпус Бенуа, на веер временных выставок (Нестерова и, разумеется, Лабаса), а всё остальное – «если только сил хватит…»

Оказалось оно всё такое маленькое, что сил хватило – и на Бенуа и на Михайловский и на возвращение обратно, чтобы сделать ещё один круг на месте, стартовав с врубелевской опушки, замыкающей циферблат-ХХ.

Кустодиев. Архипов. Малявин. Два зала Серова.

Тут снова идёшь против часовой, через дозированный модерн и, не менее дозированный декаданс (не очень, опять же, понятно почему символисты, типа Судейкина и Сапунова висят тут, но не вместе с Бенуа и Сомовым, что было бы более логичным) и неоклассику Яковлева и Шухаева, пока не выходишь на полшестого, откуда, как из низины самой что ни на есть низшей точки, начинается восхождение русского авангарда к высотам советского соцреализма.

Авангард, разумеется, и здесь открывается Ларионовым и Гончаровой (её больше, чем его), которых хватает на полтора зала с роскошным квартетом библейских фигур в центре, далее, по костакиевской программе, обязательный набор беспредметников, от Клюна до Поповой (по одной-две работёнки), пока Волга не разливается, заливая окоём, самым значительным из мною виденных, количеством работ Малевича.

Здесь, конечно, больше всего народа; стоят и сидят, вслушиваясь в аудиогиды, вглядываются, хотя картины эти предназначены бОльшей частью не для рассматривания, но для умозрения.

Хотя более поздний Малевич, которого тут тоже достаточно, с пустыми овалами голов без лиц вполне чувственный, осязаемый, пластичный.

Даже и в сравнении с Филоновым, которого так много я тоже никогда ещё не видел.
Это два главных козыря ГРМ, демонстрируемых таким образом, чтобы было чем перед иностранцами гордиться.

Дальше несколько первостатейных шедевров Петрова-Водкина дают возможность перейти к блокаде, ВОВ («Оборона Сталинграда», «Фашист пролетел») и суровому стилю (Попков, Андросов), после чего начинается яркая мельтешня левого МОСХа с обязательными тетеньками-шестидесятницами-семидесятницами, типа Назаренко, Булгаковой и Нестеровой, после чего щепоть протоконцептуалистов, висящих лицом к площади с Врубелем.

Круг замкнулся. Скачкообразная кураторская логика очевидна.
Медленная развеска (по одной, максимум две картины на стену) и отсутствие Крымского, во всех смыслах, вала делает из ХХ века комикс в нескольких отмеренных главах.

Линейная логика Корпуса Бенуа утверждает три ХХ века в одном: во-первых, авангард, во-вторых, официальный соцреализм; в-третьих, неофициальный нон-конформизм.

Все они инкапсулируются вокруг отсутствующих центров и, как будто, между собой не связаны, но иллюстрируют тезис Ленина про одновременное наличие двух (а по факту, трёх) одномоментных культур, от шизофренической рас-стро-ен-нос-ти которой, отчего-то, ни у кого не болит голова.

Будем думать, что обилие новых территорий, парков, замков и дворцов позволит ГРМ со временем, победив изжогу и ажитацию, создать более полноценную, взвешенную и свободную от оптики нынешнего времени (суровый стиль это гуд, а Набалдян или Герасимов это фи-кака) экспозицию про прошлый век, который, ведь, в искусстве так и не закончился (в чём я лишний раз убедился посетив «Эрарта», совсем новый музей современного искусства на 29-ой линии Васильевского острова).

«Русский» и «русское» здесь определяется как «сюжетное», «связанное» и нарративно «очевидное», ибо проникнутое общественным пафосом; это не музей, но книжка с картинками, история в иллюстрациях с репродукциями неважного качества.

Шаг от литературы и литературщины в сторону и кураторский глаз начинает плавать и бояться собственной неочевидности – точно все эти непрозрачности могут существовать сами по себе, без изучения и описания.

И я ведь даже не про «второй авангард» и не про нон-конформистов думаю (не говоря уже о новейших течениях, куда собрался наведаться завтра), но про новое качество, которое скопом должны давать все эти старые картины, висящие созвездьями в сквозняке естественнонаучного подхода, более приемлемого в Планетарии.

Мы же, в конце концов, не картины выставляем, но основы идентичности, поэтому, ну, нельзя же так прямолинейненько!

Ну, то есть, я понял: Эрмитаж, за которым никому никогда не угнаться, это нам «расплата» за первенство ГТГ в области «балета», тогда как ГРМ – точно такой же почётный симулякр областного масштаба, как городской, по сути, ГМИИ.

Я тут не про соперничество двух столиц говорю (глупости-то какие), но по разорванность цельного, имеющего две главы и две головы, точней, два подголоска.

И оно всё безоценочно, да?
Главный вопрос (преобразования архитектурно-пространственных токов в осязаемые эстетические впечатления, побуждающие к активной чувственной и интеллектуальной деятельности) пока вынесем за скобки – зачем же, в самом деле, обобщать и говорить о чужих духовных потребностях, не до конца разобравшись в своих собственных?
Тем более, что Питеру на роду, вероятно, написано, совмещать размах с приватностью, столичность с отсутствием дистанций и дистанцирования – так, когда идёшь по Питеру, кажется, что здесь всё близко, даже если оно и совсем не близко или же и вовсе дальше далёкого.

Я это понял ещё в свой позапрежний приезд, соизмерив место, где умирал Пушкин с непосредственной, можно сказать, близостью (руку протяни) к главным царским покоям – тем, где двор, там, где Штаб.
Там, где власть (в том числе и символическая).

В отличие от Москвы, это нестрашная столица, областная судьба которого создаёт внутри российского сознания (внутри тесного черепа) какие-то странные, отчётливо-безотчётные голограммы…
Однако, я слишком отвлекся [тема-то нескончаема]. Возможно, Эрмитаж – это и есть «небесный СПб», точно так же, как Третьяковка – есть главное «духовное измерение Москвы», тяговые, «коренные» места силы, большие самих себя.

Тогда как ГРМ и ГМИИ символически стеснены оковами материального – гипсовыми слепками, обломками потухших традиций хранения (никто же давным-давно не назначает в главные музеи Кунцкамеру или какую-нибудь Оружейную палату)…
В этот приезд, услышал фразеологизм "одноразовый туризм" - де, приехав, люди в СПб более не возвращаются.

Крайне русская история.



Locations of visitors to this page
Tags: Питер, музеи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments