paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Ретроспектива Михаила Нестерова в Русском музее (Корпус Бенуа)


Ретроспектива Михаила Нестерова, расположенная на входе в Корпус Бенуа (шесть залов, расположенных буквой «Г» делают жизнь художника прямой и практически лишённой «загибов») отрабатывает несколько архетипических сюжетов, интересных (важных, запоминающихся) нюансами.

Шесть залов выстроены не только по периодам и годам, но и по темам, из-за чего биографический принцип не то сдвинут, не то намеренно нарушен, выказывая некоторое концептуальное усилие [что, с одной стороны, нельзя не приветствовать].

Открывается экспозиция ранними, густыми, пастозными этюдами с жирным мазком и поиском тем, в котором религиозные сюжеты возникают вместе и параллельно историческим (а так же портретным).

Уже в этом зале висят несколько узнаваемых (по манере) «глазуновских» композиций, посвящённых видениям да откровениям инокам и святым, слегка развёрнутым в профиль на фоне северного, отчётливо модернистского пейзажа.

Северный модерн маркирует здесь, в основном, логику русского религиозно-философского расцвета (тем более, что в соседних залах висят известные [эмблематические] портреты Флоренского, Булгакова, Ильина, Дурынина), но и маркируется же особой прозрачностью дрожащего в звенящей тишине воздуха, особенно тщательно и чётко передающего и сохраняющего малейшие (мельчайшие) детали.

Эти омуты «белых ночей» возникают каждый раз знаками особенно сильных религиозных (?) переживаний, этаких художественных радений, послушаний и прилежаний, заставляющих отделывать композиции особенно тщательно; как бы останавливая плавающие внутри себя краски в чётко фиксированном состоянии не то последнего понимания, не то медитативного покоя, а так же убирая подступающую к горлу тошноту темноты и непрозрачности.

Собственно, вот это соединение и борьба двух противоположных тенденций (густоты и прозрачности, светоносности и пастозности, темноты и лёгких струений) оказываются главным сюжетом не то этой конкретной выставки, не то всей жизни Нестерова (тут ведь точно уже впечатление не определишь, не отделишь, не разделишь).

Какие-то залы вспарываются вот этими островками осмысленного и спокойного религиозного экстаза, какие-то погружены, в основном, в бытовую мглу, ряску пруда, в «слишком человеческое», что нарастаёт с помощью постоянно затемневающей палитры, пока Нестеров окончательно и бесповоротно не превратится в Корина.

Я поразился, когда в последней трети ретроспективы наткнулся на его, Корина, портрет, вывешенный среди других советских портретов последнего творческого периода – физиолога Павлова, так сильно похожего на Фройда, хирурга Юдина, архитектора Шадра и художницы Кругликовой.
Очень уж вышло ожидаемо.
Подготовленным саспенсом.



Устроители (респект) подписали коринское изображение дополнительным фактом – Корин, де, считал себя учеником Нестерова, хотя, на самом деле, кажется, что в поисках своего «непрозрачного камня» (дают о себе знать урало-башкирскик корни?) Нестеров просто превратился в Корина.

Второй, угловой зал, отдан церковным росписям (Нестеров осуществил несколько таких проектов), показанным на уровне эскизов из собрания Третьяковки и больших чёрно-белых [как бы по-типографски рассеянных на пиксели] фотографий под потолком, дающих представление об устройстве Владимирского собора в Киеве.

Уже тут загустевание и непрозрачность идут полным ходом; в следующем зале, правда, в паре многофигурных композиций, на некоторое, буквально, время, Нестеров возвращается (прорывается?) к прозрачности, чтобы где-то в первые годы ХХ века окончательно уйти под воду ремизовского «Пруда».

Дальше идут портреты всё более строгих и всё более взрослых людей, а так же пейзажи, похожие на эскизы, бегло набросанные с сумерках; религиозно-философские искания, в духе требований новой власти, плавно дрейфуют в историософские а la «Русь уходящая».

Вот что бывает когда живёшь долго, застаёшь плавную, а то и революционную перемену участи, парадигмы парадигм и всего, что, так или иначе, влияет на собственный твой художнический интерес (а, следовательно, и стиль).

Радикальнее (ну, или показательнее) всего смена манеры происходила у очень уж долго живущего [жившего] Клода Моне, начинавшего в недрах забубенного натурализма, а закончившего уже даже не предвестьем экспрессионизма и абстракционизма, но этими самыми экспрессионизмом и абстракционизмом per se.

Занимаясь сугубо «художественной проблематикой», Моне, таким самым что ни на есть естественным образом, отразил общие извивы и закономерности цивилизационного развития (смена его оптики, оптик лишь следствие), тогда как сам ты Пришвин Нестеров (собственно, как и вся практически история русского искусства, погружённая в гумус отечественной истории и социальных проблем, даже когда художник, казалось бы, занимается и вовсе отвлечёнными поисками) – частный случай вот этой самой зависимости, превращающей любое высказывание в локальную зеркалку, для оценки которой, в первую очередь, требуется историко-биографический подход.

Вот ведь до каких отдалённых выводов, подчас, добредаешь на ретроспективе, от которого ничего не ждал и не ждёшь и на которой, между прочим, запрещено [ну, что за чушь: неужели кто-то украдёт кураторские задумки?] фотографировать, для чего (чтобы, что ли, побольше запомнить) ты и запасаешься заранее закономерностями…


Locations of visitors to this page
Tags: Питер, выставки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments