paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:
  • Location:
  • Music:

Шостакович, Рота. Смирнов. Чикагский симфонический. Р. Мути. БЗК.


То, что грядёт, я понял уже подходя к БЗК, когда меня нагонял со спины человек со знакомым голосом, говоривший кому-то в трубку, что он до девяти на концерте.
Это был Спиваков, ага, понятно.

Ажитация настигала уже на ступеньках центрального входа, рябившего от сытых, знакомых лиц и лимузинов, искателей лишнего билетига (ага, щас) и благородных экспатов.

Внутри же было почти как всегда, разве что охраны немного побольше, а шума большой перемены меньше; впрочем, возможно, оттого, что пришёл я заблаговременно, сел на втором ряду второго амфитеатра, куда со временем накопились и другие журналисты, рассаженные устроителями в одно место.

Окончательно всё стало понятно когда на первый ряд, прямо перед мной, села Ольга Ростропович, сама в это время проводящая в Москве большой фестиваль – уж если она сидела в амфитеатре (при том, что визит Оркестра был посвящён ещё и памяти её отца), что говорить о простых смертных?

На генеральских местах в шестом ряду сидели, с одной стороны, Примаков и Соколов (все более и более похожий на партийного функционера хрущёвских времён), с другой – Спиваков, который весь концерт не отрывал глаз от пластики Мути (я решил, что снимает жесты), дальше Швыдкой, произнесший спич, претендующий на остроумие (всех обаять, причём срочно), американский посол и прочие шишаки.

После антракта к ним присоединилась Антонова, в первом отделении томившаяся в десятом ряду, большая, видимо, любительница Шостаковича.

А у нас, на полатях, кипела своя жизнь, уплотняясь как после революции в Пятьсот Весёлом; в проходе рядом всё кружила, перепархивая с места на место карлица с горбом, наконец, согнанная Ольгой Ростропович и тем успокоившаяся – поняв, что если уж такие люди тут сидят, то ей более ловить нечего, она вытащила из авоськи раскладной стульчик.

Да, а перед этим, узнав дочь великих родителей, шумно восхитилась фестивалем (довольно искренне, я бы тоже, может, хотел восхититься, если бы смог преодолеть врожденную застенчивость) и спросила сколько стоит Ольгин билет.

Та показала, вытащив из сумочки.
Собеседница смолкла.
Потупилась.
Сжалась.

Почему стало понятно когда, слегка припозднившись, пришёл Ольгин муж, холёный смугло чернявый бизнесмен в тёмном дорогом костюме (марку часов не разглядел) и выложил на барьер амфитеатра недорогую Нокию и билет за 6000!

Надо сказать, мне очень понравилось, как вела себя Ольга Мстиславовна, которую многие узнавали и благодарили за программы, коими она занимается. Ростропович была мила, внимательна, доступна и лишена даже намёка на снобизм и высокомерие.

Она точно с внутренним смирением несла (несёт) этот крест дочки великих родителей, живо реагировала на музыку, расплакалась во время Пятой, незаметно выскользнув в конце концерта из зала, да и вообще старалась не привлекать к себе внимания – оно, чужое внимание, само её легко находило.

Народ всё пребывал и пребывал, столбясь в проходах и подпирая с краёв уже сидящих; так мы и слушали Чикагский симфонический, с сжатыми коленами непоправимо светского события; тем более, что концерт начали с приветственных речей Посла, Швыдкого и Мэра Чикаго, опоздав со звучанием минут на двадцать.

Когда, наконец, зазвучала увертюра – сочинение Дмитрия Смирнова живущего в Лондоне, в больших окнах, расположенных над овалами с портретами композиторов, появились парни, которые видно было как спускаются с боковой, вне зрения, лестницы, спрыгивают на кровлю (их, кстати, первой заметила Ольга Мстиславовна) и начинают заглядывать в окна, прижимая лица к стеклу до полной расплющенности носа, вероятно, в поисках лучшей видимости.

Надеюсь, это были не террористы.


Чикагский симфонический. Р. Мути
«Чикагский симфонический. Р. Мути» на Яндекс.Фотках

«Космическая одиссея» (2008) Д. Смирнова, задуманная как увертюра, особого впечатления не произвела и семь минут, которые она звучала, показались маленькой вечностью, внутри которой могло бы уместиться несколько малеровских опусов.

Чередование фанфар и скрипичных заплывов, впрочем, показало мощь звучания оркестра, который, казалось, звучал шире чем того мог позволить БЗК.

Мути дирижировал крайне темпераментно [зажигательно], подпрыгнув после указания последнего аккорда, который он попытался проткнуть дирижёрской палочкой как скальпелем желчный пузырь какой.

В перерыве мне сказали, что на следующих российских концертах это сочинение будет заменено чем-то классическим.
Ян, который видел эту замену в расписании кого-то из американских музыкантов, как всегда картинно сокрушался о том как всё-таки сложно правильно составить концертную программу – хотели как лучше (открыть гастроли современным сочинением русского композитора), а вышел очевидный репертуарный промах.

Чикагский симфонический. Р. Мути
«Чикагский симфонический. Р. Мути» на Яндекс.Фотках

Промахнулись чикагцы и с сюитой киномузыки Нина Рота к «Леопарду» Висконти (так что, выходит, всё первое отделение можно было спокойно пропустить в буфете), ибо высокочувствительное качество оркестра (густые, но, одновременно, прозрачные смычковые и феноменально тактильно точные духовые) только ещё с большей очевидностью подчёркивало гипсокартон намеренно старомодного (но, при этом, ещё и насильно состаренного интерпретацией) сочинения.

Возможно, не хватало видеоряда, который, с другой стороны, отвлекал бы от музыки; возможно, Мути, пропагандирующий себя страстным пропагандистом итальянской музыки (на бис Оркестр сыграл сочинение неаполитанца Джузеппе Маруччи, которого едва ли не два века назад Рубинштейн, скульптурный профиль которого украшает центр сценического окоёма, привёз в Москву и музыку которого уже исполняли в этом зале) слегка перегнул палку – так, возможно, даже весьма опытный и хладнокровный фотограф, подчас, перебарщивает с постпродашкном, злоупотребив фильтрами.

Сергей Ходнев в «Ъ» прав, поместив эту сюиту куда-то к Брамсу, а я бы сказал, к Верди и даже веризму; к пыльному бархату старых театральных территорий.

Впрочем, неважно.

Пятая Шостаковича, наплывшая на зал как большой материк, как одна шестая суши, искупила собой все недостатки и недочёты гастрольного дебюта, проехав по залу и по каждому сидевшему в этом зале точно катком.

Чикагский симфонический. Р. Мути
«Чикагский симфонический. Р. Мути» на Яндекс.Фотках

Отложив бирюльки в сторону, Оркестр выдал такую мощь и такую красоту звучания, о которых сложно говорить, раскладывая впечатление на буквы; при том, что не происходило ничего феноменального или же чудесного – Чикагский симфонический был просто уместен в границах этого конкретного сочинения, сыграв всё именно так, как надо.

То, что в неряшливых исполнениях воспринимается как фальшь (лишние завитки деревянных духовых, к примеру) здесь восхищало стройностью и логичностью – через прозрачность звучания делая сочинение ещё более чётким и собранным.

Оно же действует на любого магнетически – когда после горячечных метаний бессонными ночами (вторая основная тема первой части) ты наступаешь в не менее горячечную общественную активность с песнями и плясками, которая из-за этого брызжущего надрывным оптимизмом кипятка, да ещё и играемого открытым, форсированным звуком, вдавливает и угнетает, по принципу контраста, ещё сильнее – лично я чаще всего слезоточу как раз во время «весёлых» и «подвижных» частей, что у Шостаковича, что у Россини или кого угодно.

Но здесь, у Чикагского симфонического, не было особого надрыва или истерики, отсылающей к конкретности исторического опыта, к которому крайне часто апеллируют русские музыканты (впрочем, и среди американских оркестрантов, судя по всему, значительная часть говорит или, хотя бы, понимает русский язык) – причины, вызвавшие этот универсальный по мессиджу рассказ, были выведены за скобки, а городу и миру продемонстрировали историю давления [на человека], вызвающее тоску и апатию, густо замешанную на отчаянье, постоянных ночных разговоров до утра с потолком и редких протуберанцев сопротивления.

Совершенно неважно в какой историко-культурной ситуации был сочинён соус опуса, предельно точно передающий [обобщающий] неотменимые, точно закон всемирного тяготения, закономерности завязи самоощущения; вот Пятая и звучала точно вчера (или даже сегодня) написанная – про нас, про меня, про каждого сидящего в этом зале.

Сидящего и придавленного этой громадой, айсбергом, к встрече с котором вряд ли были готовы все эти сиятельные господа, так долго стоявшие в проходах партера и до последнего клубившиеся среди значительных и знаменитых персон<ажей>.

Тишина в зале воцарилась изумительнейшая, слушали Шостаковича так внимательно, что, казалось, внимание это можно пить как ключевую холодную воду.

Хотя, конечно, впечатлительное и впечатляемое русское ухо не может не раскладывать темы Пятой на главы «Архипелага Гулага».
Ну, не может и всё тут. Пока не может?

Это такой неотменимый опыт, делающий музыку крайне влиятельной, несмотря на то, что она живёт и умирает по траектории благовоний (а то и ещё скоротечнее): все эти, крайне занятые собой и своими делами люди [причём, сейчас я же не только о господах из партера говорю – о всех человеках, и о себе тоже] получают укол сыворотки правды.

И пока звучит эта музыка (сорок с чем-то минут) все мы пребываем в слегка измененном, расширенном состоянии самосознания, которое, на самом деле, никуда затем не уходит, хотя и упадает на самое дно мутноватого аквариума памяти, флешкой с однажды записанной информацией, падающей в тыл ила, но, тем не менее, там каким-то образом живущей.
Со-существующей. Сосущей.

И оно живёт там, полезной бактерией, может быть, даже уже более и не выкликаемое, но, тем не менее, учитываемое сознанием и извилинами его производящими микронной какой-то штрих-поправочкой.

Тем более, что у Чикагского симфонического вышло играть так, будто, одновременно, они работают для всех, но и для каждого – и эта индивидуальность, очень хорошо, точно на фотографических оттисках, была заметна – как эта музыкальная волна, как все эти музыкальные волны обтекают отдельные головы, точно вмонтированные в сиденья кресел, чтобы плыть дальше.

Прочее частности перестаёшь учитывать, пустившись в свободное плаванье по невидимым подземным, внутренним ручейкам, открываемым тебе звучанием, что постепенно накапливается в черепной коробке, из-за чего музыка начинает, в конечном счёте, давить на корни волос (точнее, того, что осталось) и слезные железы.

Чикагский симфонический. Р. Мути
«Чикагский симфонический. Р. Мути» на Яндекс.Фотках

Время от времени я ведь переслушиваю Пятую, с которой, между прочим, у меня всё когда-то началось (кстати, в этом же зале, только тогда дирижировал Т. Курентзис); это примерно так же, как время от времени перечитывать «Войну и мир», потребность, значит, такая.

Более скажу, все мои меломанские круги и последовательности прослушиваний смыкаются, точно замковым камнем, именно Пятой, тень которой неизменно присутствует в тяге к чему-то серьёзному и фундаментально рассчитанному.

И, возвращаясь к Пятой, прослушивание которой, так или иначе, осознанно или нет, ты постоянно откладываешь, оттягиваешь, ты, таким образом, как бы замыкаешь очередной круг; причем, не столько слушательский, сколько житейский, жизненный.

Кажется, так, таким образом, деревья и образуют свои внутренние кольца, обнаружить которые можно лишь при посмертном спиле.



Locations of visitors to this page


Чикагский симфонический. Р. Мути
«Чикагский симфонический. Р. Мути» на Яндекс.Фотках
Tags: БЗК, Шостакович, физиология музыки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 25 comments