paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

РНО. Черепнин. Голованов. БЗК. Плетнёв


Странно, что этот репертуарно изощрённый концерт (каждое отделение акапельно начиналось выступлением Московского синодального хора, затем следовало музыкально-вокальное сочинение для оркестра, певцов и хора) начали двумя музыкально достаточно беспомощными вокальными отрывками Илариона Алфеева.

Набор общих мест, весьма невыразительный и во всех смыслах плоский, сменила оратория Николая Черепнина «Хождение Богородицы по мукам» (1934), написанное о путешествии Богоматери вместе с архангелом Михаилом в места мучения грешников – с огненными реками и орудиями пыток.

Адские эти муки, впрочем, выглядят (звучат) у Черепнина достаточно комфортно, без разверстых бездн и чёрного отчаянья, как то и положено позднему модернистскому сочинению, в котором была, разумеется, мистика, но уже почти не было религиозного, в традиционном понимании, содержания – канонического православного распева (даже у Стравинского в аналогичных духовных сочинениях католической, правда, направленности этого следования традиции больше), структурно узнаваемых элементов.

Не случайно, Черепнин строит ораторию на материале апокрифа, это совершенно светское сочинение, начинающееся с роскошного духового вступления, которое плетнёвские музыканты исполнили с тщанием, четкостью и проникновенностью, отделяющей твердь реальности от внутреннего света музыкальной истины.

Медные, затем и деревянные, как бы строят стильный, стилизованный каркас, в который вплетаются острые на язык скрипки; в полнозвучном симфоническом облаке, текучем и тягучем, уже больше от французской «шестёрки» и всяческих Оннегеров, нежели от русской «кучки», Глазуновых и Римских-Корсаковых.

Тем более, что внутри этого соляриса ритмически постоянно всё время ухают подспудным пульсом низкие, ниже низкого, басы, а наверху закругляются в ар-нувошные виньетки постоянно повторяющиеся фразы, точно предсказывающие некоторые вокальные сочинения Гласса (например, опера про красавицу и чудовище) и Наймана (скажем, цикл «Noises, sounds & sweet airs»), что, опять же, на идею «светлой Пасхи» если и работает, то как-то совсем уже опосредовано.

То есть, если это модерн и даже модернизм, то отсылающий к каким-то общеупотребимым знакам, хотя и меняющим их жанровую и содержательную природу – уже даже не Васнецов с его церковными росписями, но, скорее, Нестеров, приспосабливающий религиозные сюжеты к своим личным (философским, медитативным) нуждам.

Тем более, что предельно сдержанный темперамент маэстро Плетнёва, категорически противящегося любым формам экзальтации, делает сочинение Черепнина даже ещё более остранённым [значит, и более стилизованным], чем нужно.


Второе отделение открыли четырьмя хорами Николая Голованова, главного дирижёра Большого театра, едва ли не единственного большого композитора, тайком писавшего в СССР духовную музыку.
И это вынужденно неторопливое послушание позволило ему в его схороне создать едва ли не самые изощрённые и эстетские хоровые сочинения с евангельскими сюжетами, при этом посвящённые памяти Владимира Соловьёва (после перепосвящённое С. Смоленскому), П. Чеснокову, А. Неждановой и С. Рахманинову, что делает эти сочинения ещё и мета-музыкальным высказыванием (на фоне которого хоровые сочинения Илариона Алфеева как-то совсем уже потерялись. И каждый раз, вплетая себя в одну программу с великими, не забывай, как сильно ты рискуешь от их взыскательного соседства!)

Закончили концерт, когда за окнами БЗК окончательно стемнело, триумфальным исполнением сюиты, составленной из трёх номеров юношеской (1914) оперы «Принцесса Юрата», с которой Голованов вышел на консерваторский диплом и за которую получил золотую медаль – увертюра, «Грустный вальс» и достаточно большой кусок «Пляска чудищ морских», в котором участвуют, вместе с оркестром и хором, пятеро солистов.

Сказочная, весьма нарративная (то есть, цельная, обладающая как внешним, орнаментальным рисунком, так и внутренней глубиной, тайной») музыка, весьма чётко запечетлевающая самосознание начинающегося ХХ века, когда влияние «Могучей кучки» и её идеологически важных (в духе романтической «крови и почвы») евразийских мифопоэтических трендов (от Лядова до Римского-Корсакова) уже истончилось, а откровенный импрессионизм в духе Дебюсси ещё как следует не остепенился.

Голованов предлагает свою, сказочную (в духе фильмов Роу и Птушко) версию симфонического портрета моря, с его фантастическими (яркими, сочными) глубинами, наполненными драгоценностями и пряными страстями.

Соседство импрессионизма делает музыкальную живопись подвижной и текучей, хотя широкая кисть (жирный мазок, обилие ложных финалов, резные арабески вьющихся мелодий) уводит художника в сторону от импрессионизма – точно так же, как в садах и галантных сценах Судейкина и Ляпунова из «Голубой розы» несостоявшегося ещё экспрессионизма, вырастающего из неумеренного сезанизма, больше, чем от невесомых воздуховодов Моне или Мане.

Важно, что концерт, начинавшийся с формально религиозного жеста постепенно эволюционировал в откровенно сказочное декоративное панно, продемонстрировав в течении одного вечера логическую эволюцию отношения между элементами православной музыкальной культуры и светского к ней отношения, в конце концов, сделавшего (настоявшего) на его фундаменте нечто принципиально иное – изысканный и весьма изощрённый набор вещей традиции, к сожалению, не получившей [по вполне понятным причинам] в отечественной культуре широкого распространения.

Впрочем, можно трактовать это выступление РНО ещё и в другом, биографическом ключе – ведь этот концерт коллектива является очевидным приношением музыкантов светлому празднику Пасхи, которая в этом году, между прочим, совпадает с днём рождения и 55-летним, пусть не круглым, но, тем не менее, важным юбилеем зрелости художественного руководителя оркестра.

И то, что Богородица (Полина Шамаева) разговаривает у Черепнина именно с архангелом Михаилом (Антон Зараев), «Михаиле, обрадуйся!», лишний раз доказывает, что с помощью концертных программ, их структуры и наполнения, Михаил Васильевич ведёт диалог со слушателями о том, что происходит с ним и в нём.

Музыка – способ и средство, посредник и медиум, который позволяет ему обратиться [обращаться] к максимальному количеству людей с безграничной какой-то доверительностью и откровенностью (если, разумеется, ключом обладать, обладаешь), которые, кстати, являются важной составляющей плетнёвской популярности.

Люди же это чувствуют (даже если и не понимают), тем более, что плетнёвская искренность [исповедальность] наполнена глубоким личностным и музыкальным содержанием (что уже и вовсе редкость, причём, не только в исполнительском мире), а так же подкреплена техническим совершенством и кропотливой работой с интерпретацией и с музыкантами.

Романист, для того, чтобы говорить с посторонними ему читателями о самом что ни на есть сокровенном, прячется за сюжет и за персонажей; дирижёру проще – он «лишь» исполняет чужие сочинения, присваивая их на время, делая своими только тогда, когда совпадают «почва и судьба», что мы наблюдаем на каждом концерте РНО, где, кажется, нет проходных или случайных репертуарных сочетаний.
Оттого-то так увлекательно наблюдать за развитием этого большого сюжета, внутри которого, разумеется, развиваются какие-то локальные, параллельные сюжеты.

Да, кстати. Символично, что ни одного священника в БЗК на этом концерте я не заметил.


Locations of visitors to this page
Tags: БЗК, РНО
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments