paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Воспоминания о Бенте (Часть первая)


Марк Иосифович жил в девятиэтажке возле университетской общаги и пустыря, на котором должны были начинать строить университетский городок, да всё так не начинали и не начинали, окна в окна в двухкомнатной квартире; когда я попал впервые к нему домой (аспиранту положено), то поразился аскетизму не квартиры, но кельи, на стенах которой вообще ничего, кроме пары чёрно-белых эстампов и книг, кажется, не было.

1.
Некогда считалось, что вот вся эта округлая пойма реки Миасс, некогда заросшая дичком, где долго строили и, наконец построили, самый первый «красный корпус», а, затем, прибавили к нему ещё один, с зеркальным фасадом, будет вся отдана университетскому городку, кампус которого окружит ботанический сад.

Шли годы, социализм сменился капитализмом, сначала диким, затем не очень цивилизованным, но, тем не менее, уже хоть сколько-то вменяемым, а демократия вообще стала сначала «управляемой», затем «демократией большинства», город всё плотнее и плотнее обступал «территорию мечты», запуская на неё щупальца в виде бензозаправок, стоянок и первых осторожных построек умеренной уродливости, а университетского городка как не было, так и нет.

Стихийный лесопарк, упирающийся в перекрёсток Кашириных и Молодогвардейцев, на который и выходят окна бентовской квартиры, совсем уже как-то отбился от рук, ушёл в глухую несознанку, заломлённый, подёрганный, но не покорённый; так Марк Иосифович и не дождался обещанного всем нам светлого будущего.

Впрочем, скорее всего, его никто не дождётся.
Небо в алмазах отменяется. Уже давным-давно отменилось.


Бент
«Бент» на Яндекс.Фотках

2.
С лицом, более подходящим гравюре, нежели фотографии, тихо-тихо говоривший, из-за чего слушали его особенно внимательно, он прекрасно прочитал нам античку и барокко, а натурализм-реализм "отхалтурил" (на своём, разумеется, уровне, не предполагавшем халтуры) пересказами.

Сам же нам затем и говорил на экзаменах, что когда студенту нечего сказать о произведении, студент пускается в пересказ, подробность которого зависит лишь от степени подготовленности.

Курс античной литературы особенно ярко запомнился не только оттого, что оказался первым (на начальном курсе всё сколь ярко, столь и трудно), но ещё и потому, что по разным причинам (исторической отдалённости, незанятости в актуальном идеологическом хозяйстве) воспринимался чистой апологией «искусства для искусства», где можно было не опасаться подтекстов и с лёгкостью проводить аналогии, подключая к делу полузапретных философов и исследователей.

Барокко и классицизм, в общем, тоже практически не страдали социалистическими ограничениями (другое дело, что молодому человеку, занятому устройством личной жизни и усиленным самоутверждением, все они тогда казались не очень важными и нужными – примерно как котангенсы в школьном курсе алгебры) и Марку Иосифовичу было где развернуться.

Тогда как, скажем, в романтизме, как тогда казалось, намертво поделённом на «реакционный» и «революционный» такой свободы уже не существовало.

А, вообще-то, был светлым, незлобливым человеком, настолько джентельменистым, насколько это позволяли ростовское происхождение и чердачинская прописка на улице имени Братьев Кашириных.

Из кабинета, после лекции, Марк Иосифович выходил медленно и осторожно, точно постепенно возвращаясь к действительности.
Точно входя в холодную и недружелюбную воду, бочком-бочком, слегка в полоборота, словно бы ожидая, что его окликнут.
Иной раз и правда окликают, глупостями всякими, недостойными просвещённого внимания.

Нужно было видеть, с какой вниманием и внутренней зоркостью, лишённой даже намёка на снобизм, с какой кроткостью и послушанием, Бент участвовал в любой студенческой чуши.

Сибарит, много о себе понимавший. Отрывавшийся, думаю, лишь в Германии куда его постоянно звали читать лекции или среди коллег по адекватности литературоведческого понимания, но, при этом, открытый миру...

Между прочим, первый в моей жизни кого помню с элегантным шейным шёлковым платком и большими чуткими ушами, сдержанный и остроумный; кажется, он гордился мной и называл учеником, хотя, что я за ученик-то такой?

3.
...действительно, мудрый, умудрявшийся быть самым честным даже в тухлые советские времена; игравший свою игру, а не общественную, чужую; способный сделать много больше, чем сделал, так как главную часть жизни Бент, очевидно ходивший среди неблагонадёжных, отстреливался да окапывался; а когда пришла "свобода" сил ни на что уже практически не оставалось; воспринял ЧелГу как последнюю пристань, последний причал; да так, значит, оно и вышло.

Когда окружающие, заискивая или восхищаясь, дежурно пропевали ему осанну, мол, какой вы умный-благоразумный, не нашего полёта птица и как же нам несказанно повезло, что вы тут вот, в провинциальном университете, себя замуровываете, Марк Иосифович, как бы скромно потупясь, начинал смотреть совсем в сторону.
А однажды он мне так и сказал, что «по Сеньке шапка» и в эпоху «классового подхода» к «кадровым вопросам», а так же антисемитизма на государственном уровне, ему ещё повезло: Челгу, де, не самое плохое место. Перспективное.

Однажды он сказал мне: «Я думаю, что это связано с самооценкой. По рождению я человек городской, областного уровня. Не столичный. Челябинск таковым и является — большим и провинциальным. Я мог попасть в Саратов, Самару или Екатеринбург, но вряд ли бы поднялся дальше. Для этого мне не хватает честолюбия, деловитости, может быть, и способностей.
Когда я вижу людей в Москве, понимаю, многое дается им благодаря энергии, дарованиям. Столичные жители интенсивнее осваивают свои собственные возможности, возможности окружающего мира. А я человек мечтательный. И не так рвусь делать карьеру. Мне это не интересно…
»

Ну, и правильно: университет тогда только-только начали, филфак (вместе с историками и экономистами) провиденциально ютился в здании средней школы, откуда вдруг стало видно во все стороны света; несмотря на то, что ничего особенного в этом районе (и, тем более, в этом здании, выходившим фасадом на улицу Болейко), не было.

Я даже этот самый т.н. гуманитарный корпус не сразу и нашёл, когда отправился на «День открытых дверей», впервые знакомиться с будущей Alma Mater.
Долго блуждал по району, в поисках нестандартного архитектурного решения, не уделив никакого внимания стандартной школьной четырёхэтажке, которая потом ещё долго воспринималась молчаливым укором и поводом для тихого, тайно обжигающего нутро, стыда.

Особенно после поездок в Тарту к Лотману, которые организовала преподавательница истории искусства Нина Михайловна Ворошнина и который (и город, и университет, и, разумеется, выдающийся ЮрМих) нас очаровал так, что о родных палестинах, вроде как, и вспоминать не особенно-то и хотелось.

После, много позже, отношения любви-ненависти с этими стенами немного выровнялись, гармонизировались. Повзрослевшему проще осознать, что главное наше богатство – люди, а стены по индивидуальному проекту – дело наживное.

4.
Да, с антуражем нам, абитуриентам второй половины 80-х повезло не очень.
Но зато повезло с атмосферой начала и расцвета Перестройки, с людьми, составившими костяк педколлектива, с более-менее разумное начальством, обеспечивавшем научную и даже, кое-где, творческую обстановку.

Я ещё застал первого ректора Семёна Егоровича Матушкина, которого сняли в день полёта Матиаса Руста, помню несколько лекции зарубежника Сергея Львовича Кошелева (кажется, он был одним из первых переводчиков и исследователей Льюиса); теорию литературы нам преподавал весьма артистичный Юрий Геннадьевич Милюков, «устное народное творчество» у нас преподавал первый на факультете профессор-литературовед Александр Иванович Лазарев.

Их обсуждали, о них шептались и даже сплетничали, пристально разглядывая (если, разумеется, приходили на лекции) и, конечно же, имея собственное мнение о каждом сказанном им слове.
Позже, к старшим курсам, атмосфера эта стала меняться, формализуясь вслед за переменами педсостава, но начало было действительно блестящим.
Особенно если учесть, что ЧелГу окружали спальные кварталы «крупного промышленного и культурного центра», жившего по иным законам и совершенно иными интересами (а то и без оных).

В этой ситуации ЧелГу был и, надеюсь, остаётся чем-то вроде средневекового монастыря, хранителя и распространителя знаний, накопителя интеллектуального потенциала, центра подлинной, хотя и безальтернативно книжной культуры.
Они были для нас, первачей, как звёзды кино или даже шоу-бизнеса – Вячеслав Павлинович Тимофеев, преподаватель старославянского и польского Владимир Житников*.

* - здесь, пользуясь случаем, (ибо иной возможности не представится) мне хотелось бы вспомнить одного яркого, но рано ушедшего из жизни студента – поэта и редактора факультетской стенгазеты Сергея Шлыгина, как мне кажется, много сделавшего для установления на наших этажах действительно творческой обстановки. Проучившись пару курсов в ЧелГу, Шлыгин перевёлся в Томский университет для более фундаментального изучения архива Жуковского (?), где сильно заболел и преждевременно скончался. Кажется, Марк Иосифович относился к Сергею, вспыхнувшему на моём студенческом горизонте яркой кометой, весьма внимательно и расположено.


Собственно, весь пафос этих первых десятилетий существования (и медленного оформления факультетской системы, плавного остывания толчкового заряда) ЧелГу как институции заключался именно в этом бескорыстном и систематическом, ежедневном накоплении внутреннего и пока ещё не сильно со стороны заметного богатства традиций и достижений, которые многими связывались с фигурой именно Бента.

По здравому разумению и общему умолчанию, все мы, преподавали и студенты, обязывали себя уйти в перегной становления, в основание чего-то красивого и важного, что обязательно расцветёт в, может быть, и далёком, будущем.

5.
Бент выделялся на фоне этого советского, по сути, энтузиазма скорбным своим бесчувствием и демонстративной отдалённостью. Отчуждением, положенным «зарубежнику», вроде как, по определению.

Он не очень шёл на первый контакт (и, что важно, никогда не появлялся в курилке, а проходя мимо, сторонился любой, даже потенциальной степени университетского панибратства), в разговоре брал длительные паузы, молча моргал печальными еврейскими глазами и, как правило, говорил не то, что от него ждали.

Тогда же, из-за Перестройки, общественный пейзаж менялся едва ли не каждый день и было сложно понять чем сердце успокоится; куда, собственно, пойдёт развиваться страна и плясать губерния, поэтому на «преподов» ориентировались как на сознательные, свои среди чужих, моральные авторитеты.

Бент избрал тактику филолога-традиционалиста, сторонника «классического образования», воспитанного традиционными литературоведческими ценностями (кризис гуманитарного знания тогда только-только начинал маячить на горизонте и казался временным недомоганием, которое, вот-вот, поправит и выведет на новую орбиту обилие вновь прибывшего знания – раннее запрещённых текстов, имён, тенденций и даже направлений), типичного «книжного червя», въедливого и дотошного.

Но, при этом, если внимательно приглядеться, тёплого и человечного.
Марк Иосифович не шёл навстречу, но и не отталкивал, будучи ровным и аккуратным со всеми, он как-то ненавязчиво и незаметно расставлял акценты таким образом, что всем становились очевидны его привязанности (впрочем, как и антипатии).

6.
Он тебе не помогал открыто, берёг «карт-бланш» до последнего и только много позже, оценив те или иные свойства характера (открытость или доверчивость, а у кого-то и любовь к знаниям, может быть, усидчивость) выделял из потока, будто бы подавая, как теперь принято говорить, «медиасигналы».

Хотя, совершенно не исключаю, подобное внимание (точнее, желание этого внимания) испытывали практически все студенты нашего (да и не только нашего) потока.

Все как-то сразу и со всей очевидностью решили, что Бент – наша легенда, главное достояние и междисциплинарная звезда (то, что сейчас называется «публичным интеллектуалом», а так же «культурным героем») и на этом успокоились, ни на что особенно не подвигаясь.

Мне кажется важным, что работая завлитом в Челябинском академическом театре драмы имени Цвиллинга я попытался хотя бы немного использовать этот его совершенно нераскрытый потенциал публичной фигуры – сделал с ним полосное интервью («Старомодный романтик Марк Бент», вышедшее в ещё старом, серьёзном и широкоформатном «Вечернем Челябинске» (23.02.1998), начал приглашать на премьеры и обсуждения.

И был очень горд, когда Марк Иосифович, в компании других видных челябинских интеллектуалов (театрального критика Ирины Моргулес и прозаика Рустама Валеева) полемически, но откликнулся на один из последних спектаклей Наума Юрьевича Орлова по чеховскому «Дяде Ване».


Locations of visitors to this page


Некролог: http://paslen.livejournal.com/1253426.html
Как его выживали с факультета: http://paslen.livejournal.com/1340456.html
Tags: Челябинск, прошлое
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments