paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник читателя "Итальянские страницы" Всеволода Кочетова


Книга о поездке в Италию начинается в библиотеке имени Ленина, каталог которой содержит тысячи названий, посвящённых Риму (начиная от Тита Левия и Плутарха) и Музее Религии и Атеизма, где Кочетов переживает инсайд перед картиной, изображающей разгром восстания Спартака.

С одной стороны, «ну, что тут ещё добавить к уже сказанному этими томами? Что скажешь нового после написанного тысячами путешествовавших по чудесной стране до тебя?», а с другой – «мне захотелось ещё раз, пусть хотя бы и на бумаге, повторить путешествие по дорогам Италии…»

Задача, между прочим, крайне, для правоверного советского писателя-коммуниста, эстетская: подменить реальность представлением её и о ней, таким образом, утвердив первенство искусства (вымысла, относительно художественного слова).

«Я собственными глазами видел откопанную Помпею. Я ходил на ее улицам и площадям. Я слушал объяснения гидов. Но сегодня, вспоминая это хождение, я вижу не только те живописные древние развалины, в которые непринуждённо врос современный ресторан, бойко торгующий кока-колой, сколько навсегда памятное мне полотно Карла Брюллова. Реально увиденное только укрепило моё давнее ощущение большой правды искусства, скрытое в картине, помогло увидеть её ещё отчётливей и ярче.
Петровская эпоха – она ярче всего видится через затмевающий все другие книги роман Алексея Толстого.
Помпея – чтобы увидеть её, нельзя пройти мимо полотна Карла Брюллова.
Стоит задуматься над этим…
»

А что тут думать, всё, ведь, достаточно, логично, если вспомнить мощь и первоочередность советской идеологии, подстраивающей и подменяющей собой живую реальность; из-за чего, вероятно, и начал нарастать первый и последний советский кризис, прозванный не то стабильностью, не то застоем, стоивший Советской империи её существования – когда тяжёлая и пыльная реальность перестала отставать за бодро скачущей идеологией, начала спотыкаться, падать, пока не издохла окончательно из-за авангардистских экспериментов по переустройству одной шестой.



Впрочем, когда вечно недовольный и бурчащий себе под нос (подушка не мягкая, одеяло колючее, а в Венеции комната бедная, а во Флоренции на поезд опоздали, «и пожаловаться некому и некуда. Жалобы тут ничего не стоят. Тут стоят только деньги…») главный редактор «Октября» совершал свой первый мини «Гранд Тур» (1960) никакой речи о развале СССР и кризисе идеологии ещё не шло.

Оттого-то и была у советских собственная гордость, позволяющая свысока смотреть не только на буржуев, но и на пролетариев, которых Кочетов описывает особенно дотошно во время второй своей поездки в Италию (1966), когда, справедливости ради следует заметить, спеси и недовольства, в нём поубавилось.

А так же, кстати, поубавилось и антиклерикализма (ныне вновь зело актуального), которым сочатся записи, посвящённые обзорным экскурсиям по римским древностям и ватиканским музеям.

Забавно читать, какую едкую желчь вызывает у советского человека едва ли не всё, что он видит. В духе «наши разведчики и западные шпионы», он, точно Эллочка-Людоедка постоянно сравнивает «наших» и «ихних».

Они ему Помпеи – он им Брюллова, они ему Колизей – он им московские Лужники, которые и без мраморного покрытия прекрасны (тем более, и Колизей раздели, куда девали мрамор, негодяи, постоянно допытывается Кочетов у гидов, но те как воды в рот набрали, бездарь бездуховная).
Они ему Уффици и Питти, он им – толпы перед Эрмитажем и Третьяковской; да так и во всём, от еды и вплоть до водного транспорта.

Вот, скажем, описание дворцов венецианского Большого Канала:
«Этот парадный строй [палаццо] можно было сравнить с шеренгой солдат, в которой вперемежку стояли бы преображенцы Петра Первого, гвардейцы Павла и гренадёры Екатерины, гусары Кутузова и пластуны Платова…»

Но, с другой стороны, всё в этом двухнедельном стандартизированном туристическом вояже (Рим – Неаполь и Помпеи – Сорренто и Капри – Флоренция – Венеция – Милан) так важно, что автор дотошно описывает и первый перелёт из Москвы до Парижа, из Франции в Италию (чем летели и что, пока из аэропорта на вокзал ехали в окне автобуса промелькнуло), так и обратную дорогу через Брюссель.

Понятно почему – даже такой, групповой туризм в начале 60-х мало кто из советских мог себе позволить, информация сквозь «железный занавес», минуя «официальные источники» практически не просачивалась, из-за чего, во-первых, каждое свидетельство оказывается на вес золота (чем Кочетов беззастенчиво пользуется); а, во-вторых, уникальность поездки вглубь капитализма и в самом деле, может, особенно с идеологического перепугу, показаться чем-то предельно опасным.

Вот и товарищ Кочетов не теряет бдительности даже в вечно расслабленной Венеции, где группу советских деятелей культуры, собравшихся посетить стекольные лавочки Мурано окружила толпа русскоговорящих топтунов, всячески препятствовавших контактам московских коммунистов с представителями островного пролетариата.

Главред «Октября» относится к работе соглядатаев с большим сочувствием, понимая, какую нешуточную опасность представляет «слово правды» для муранских стеклодувов, по итогам встречи способных не коммюнике принять, но вооружённое восстание забацать!

Очень уж неравнодушный человек в поездку отправился. Где-то, к слову, он вспоминает молодого художника Илью Глазунова, «которого то вознесут порой, то вновь опустят, в зависимости от того, кто вдруг и почему поставит ставку на его творчество», а где-то посетует, что не знает итальянский народ хороших советских поэтов, а знает лишь каких-то там «подражателей декадентам…»

Дважды вспоминает Кочетов и провокацию с «Доктором Живаго», а так же просит поделиться своего итальянского коллегу мнением о двух волках в овечьей шкуре и получает сочувственный ответ:
- «Насчёт тех молодых ваших писателей, которые под псевдонимами напечатали за рубежом свои произведения? Что же тут сказать… Ну, во-первых, сам по себе поступок ваших инкогнитчиков не вызывает никакой симпатии. Если честный человек с чем-то не согласен, он высказывает это открыто. А если он позволяет себе иметь два лица, он уже нечестный человек. А во-вторых, я не читал их широко разрекламированных книжек. Таких книг, вокруг которых начинается политическая шумиха, я вообще не читаю…»

Так что, можно сказать, что в лице коллеги Кочетов нашёл ещё одного представителя «искусства для искусства», далёкого от актуальности…

А Кочетов-то, ну, совсем как Гоголь, который нигде не мог думать ни о чём, кроме своих трудов во благо русской литературы, везде, даже и на благословенной Сицилии, в Милане и в Турине, куда он отправился через шесть лет уже не в отпуск, но в творческую командировку (для одного очерка пройтись по следам Муссолини, для другого – исследовать стычки неаполитанских мафийцев (sic) с коммунистами (фашизм не пройдёт!) не оставляет московских реалий и столичных забот.

Не стоит, короче говоря, без праведника ни село, ни помпейский столб, ни Дворец Дожей, ни Санта-Кроче, ни «Тайная вечеря» в Милане, ни все остальные манки свободного мира.

Но, «я не буду описывать ни Сикстинскую капеллу, где заседают конклавы…, ни Станцы Рафаэля, ни Пинакотеку, ни Рафаэлевские лоджии, прекрасная копия которых имеется у нас в Эрмитаже, ни музеи Этрусский и Египетский, ни собрание скульптуры…»

Что же тогда надо описывать, если не то, что описывают все другие?
Что же тогда ты хочешь описывать, Всеволод Анисимович?

Вопрос риторический, так как, хочешь или не хочешь, но ты, всё равно, описываешь то чем (кем) являешься; Италия, несмотря на всю её выпуклость и перегруженность памятниками природы и культуры, оказывается идеально белым экраном, на котором отчётливо проступает твоё внутреннее устройство.

И, в данном конкретном, геология залегания пластов сознания советского человека, времён оттепели, вынужденного (несмотря на правоверность и выверенность) шестидесятника, сознание которого, несмотря на изначальную идеологическую оголтелость, точно так же, вслед за всей своей страной, дрейфует в сторону общечеловеческих и надклассовых ценностей.

Достаточно сравнить тон, в каком постфактум описывается первая поездка и стиль, каким подаётся вторая.
Судя по датам в конце шестого тома, очерки свои Кочетов писал не по горячим следам, но, ну, да, как воспоминание, из-за чего фактической информации в «Итальянских страницах» запредельно мало.

Любое внешнее впечатление Кочетов, хозяин положения, использует для многократно превышающих его и объёмом, и содержанием, всевозможных теоретических выкладок и рассуждизмов.

Активно пользуясь путеводителями и цитируя их (чаще всего подменяя конкретику выписками из бедекеров), такой текст можно написать не выходя из собственной комнаты, так как, повторюсь, Италия – не цель, но средство.
И в этом использовании апенинского колорита Кочетов поразительно традиционен. Он и не скрывает, что, под видом путевых заметок, создаёт боевую и активную публицистику.

О, я очень хорошо помню эти газеты с очерками на всю полосу, из которых приходилось по капле выцеживать культурные или страноведческие детали – точно так же, как для того, чтобы дождаться не политического репортажа в «Международной панораме», «Сегодня в мире» или «Девятой студии» нужно было переждать первые нудные 90% политизированного треша от Зорина и Сейфуль-Мулюкова; ну, или, вечером приникнуть к «Радиоле», подбрасывающей, сквозь препоны и рогатки глушилок, пищу пытливому уму.

Кочетов этой дозированностью владеет в совершенстве, из-за чего, читая об Италии, ты словно возвращаешься на пожелтевшие страницы тогдашней «Литературки» или «Известий».

«Живописуя для других или представляя самому себе, для внутреннего потребления, так называемую заграницу (имею ввиду, конечно, ту заграницу, где всё ещё властвует капитал), иные любят умиляться деталями её быта и состоянием сервиса…»

Дальше, разумеется, идёт разнос всей туристической индустрии Италии, отсутствия уюта в дешёвых гостиницах с кислым вином на ужин; впрочем, не только её. Почему-то, особенно достаётся скульптору и архитектору Бернини.

«На его примере можно видеть, что получается, если художник владеет отличной техникой, но не имеет ни идеи, ни должного художественного вкуса. И в наши дни подобным недостатком грешат, и не только архитекторы и скульпторы, но и литераторы. Всю душу вкладывает иной в слово, в поиск слов, в то, как бы позанятней, понеобычней расставить их на бумаге. Получается кудряво, завитушечно, а до читателя не доходит – по причине затемнения смысла…»

То ли дело памятник Ленину на броневике у Финляндского вокзала или же «мужчина с молотом и женщина с серпом, которая возвышается сегодня возле входа на Выставку достижений народного хозяйства СССР…»

Кочетов «расшифровывает» Италию «в меру своей испорченности» советским агитпропом и ощущением писательского мессианства.

Демонстративный прагматизм и неукоснительный здравый смысл («Хотя за посещение грота было заплачено предварительно, лодочник сдирает с каждого из нас ещё по сто лир за что-то, и мы вновь на борту своего катера…» Вот он, вот он наяву безрадостный мир жёлтого дьявола!) оборачиваются ограниченностью и жлобством, которые никаким Тинторетто не перебьёшь.

Locations of visitors to this page


Собрание сочинений Кочетова В. Том шестой. М, "ИХЛ", 1976, стр. 471 -635
Tags: Италия, дневник читателя, нонфикшн, очерки, травелоги
Subscribe

  • Москва - Париж

    Лампа в фойе Зала Чайковского, модель скульптуры "Рабочий и колхозница" в Третьяковке на Крымском валу; крыша музея Д'Орсе и Ника…

  • Ещё о скульптуре

    Фонтан Стравинского работы Тэнгли и мастерская Бранкузи, восстановленная возле Бобура и превращённая в застеклённый инвайромент - пример…

  • Лувр. Рука Победы

    Венеру Милосскую выставили после реставрации совсем недавно; но вокруг неё постоянная непробиваемая толпа, как у Джоконды. Туристы слепо…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments