paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневник читателя. "По Союзу Советов" М. Горького


Очерки, публиковавшиеся в журнале «Наши достижения» (1929) состоят из пяти частей, создаваемых Горьким в режиме блиц визита: мировая знаменитость жила тогда на Капри, а в СССР наведывалась , время от времени, вероятно, для подпитки впечатлениями.

Первый очень описывает турне по Закавказью (Баку – Тифлис, - Ереван – Сталинград), второй и четвёртый – колонии и детские дома, обречённые на счастливое будущее; третий – про Днепрострой; пятый – про Соловки, где исправление чужеродного элемента идёт с такой фантастической скоростью, что писатель выражает надежду на то, что лет этак через пять (то есть, в 1934 году) тюрьмы в Советской России исчезнут окончательно и бесповоротно.
Ну, а перековка шпионов, несогласных да оступившихся будет производиться на поселениях.
То есть, в лагерях.
Провидец.

Основной приём, используемый основателем соцреализма, для пущей очевидности и пропаганды советского образа жизни – сравнение того, что было и как стало: так, вся книга начинается с воспоминания Горького о первом посещении Баку и его промыслов ещё в XIX веке.

Инфернальные картины шума и лязга машин, вид перемазанных нефтью людей («нефть обладает наркотическими свойствами») обещают интересное и продолжение, несмотря на очевидность гипербол – А. Писемский, посетивший бакинские промыслы задолго до Пешкова никакого особенного ада не увидел.
Добычу нефти, чавкающей под ногами, видел, а ада так чтобы не очень.



Хотя стиль Алексея Максимовича особенно ярким не назовёшь (экспрессия достигается захлебывающимся, задыхающимся синтаксисом, в который вплавлены отдельные занозистые метафоры, [«…и шли навстречу нам облитые нефтью рабочие, блестя на солнце, точно муравьи…»] оттеняющие короткие мысли неглубокого содержания), движуха, тем не менее, не мытьём, так катаньем, всё ж таки, передаётся – открывая том, точно переносишься в грязную и душную комнату, из которой хочется поскорее выйти (значит, цель писателя показать как было плохо при царизме, достигнута).

Однако, при переходе к описанию актуальной визиту действительности эрекция письма мгновенно сдувается, пропадает, а из-под пера основополагателя, как из мясорубки, начинает лезть штампованная публицистика газеты «Правда», к примеру, с такой вот прямой речью:

«На нефть как на топливо привыкли смотреть капиталисты, которым нет дела до будущего страны, до интересов народа. Им нужно только одно: выжать из действительных сокровищ земли как можно больше золота – металла, пригодного лишь как для меновой и для пустяков, для украшений. Жечь нефть как топливо – это, в сущности, преступление против трудового народа, грабеж…»

При переходе от отрицательного прошлого к светлому настоящему срабатывает театральная закономерность: «плохое» выходит всегда ярче «хорошего», так как оно, ничем не ограниченное разнообразнее и живее.

Тем более, что если «тяготы царизма» Горький живописует, то борьбу про борьбу хорошего с преотличным рассказывает в перечислительной интонации, набитой дурацкими канцеляритами, умилительными интонациями и публицистическими клише (начав, было, их выписывать, через пару страниц уже понял, что это невозможно и следует рукопись полностью «завернуть» и отправить автору на доработку).

Смесь «смелых» метафор, канцелярщины, слезливости и стихийно возникающего «Маяковского» выглядит пародийной, ну, или, как минимум, ироничной. Смесью Зощенко и Платонова, хотя не думаю, что «буревестник революции» имел ввиду хотя бы каплю подтекста.

Другое дело, что то, что кажется нам изначально мертворожденной ходульностью обросло десятилетней заштампованностью подшивок бесконечной партийной прессы (другой в СССР не существовало), отравляя мёртвой водой всё, что было рядом, проникая во все сферы как общей, так и личной жизни, намертво въедаясь в извилины и менталитет, тогда только-только начиналось и Горький был одним из первых устроителей этой казёнщины.

Хотя, если по справедливости, после революции прошло всего двенадцать лет, но горьковские очерки выглядят плодами незыблемой, окончательно сформированной традиции, точно отменяющей всё, что до неё было.

Помимо, официальных (объективных) причин [общие слова для общей, одной на всех, страны], вся эта нежить связана ещё и с вторичной, даже третичной, обработкой материала вечно занятым, задёрганным человеком: не думаю, что протокол даёт возможность мгновенной фиксации, из-за чего любые наблюдения, облекаемые в формулировки, обволакиваются слюной неразличения, становятся обтекаемыми.

Тем более, что «я никогда не записываю того, что слышу и вижу, надеясь на мою зрительную память и вообще на умение помнить», по всей видимости, обостряющуюся в застенках Капри.

Приблизительность – это, ведь, есть псевдоним недодуманности, замечания, сделанного на бегу, когда новые впечатления подпирают, вытесняя, старые и некогда не то, что додумать, но, хотя бы, пережить и выносить то или иное наблюдение.

Приблизительность – это почти автоматическое письмо, характеризующее крайнюю степень загруженности или подавленности (задавленности), учебник правильных (читай, ничего не отражающих) формулировок, равнодушного скольжения по поверхности.

И, разумеется, это невротическая реакция отгораживания от окружающей тебя истероидности, сочащейся ненужными тебе подробностями; вот Горький и проговаривается – как по мелочам («…издали посёлок Разина похож на военный лагерь…»), так и в общим композиционным решением – ведь, если задуматься, что это за страна-то такая, состоящая из Кавказских республик, колоний для беспризорников, военизированных строек и поселений на территории бывшего монастыря?!

Но именно таковы «наши достижения» по переустройству «целого мира», которые наблюдает не человек, но текстопорождающая машинка, образ с газетной фотографии, который постоянно проговаривается не только про страну, но и про себя, великого.

Так, если читать внимательно и не спеша (читать медленнее, чем текст был написан), то невозможно заметить, как на поверхность его, поверх «жира земли», выползает странное слово «скука», которым характеризуются самые разные, порой, противоположно заряженные процессы.

От скуки в провинциальных городах заводятся сектанты, развлекающие себя радениями; от скуки бунтуют подростки в монастырском приюте (бунт этот много обсуждали неназываемые по имени «враги республики», хотя, всего-то «1300 смелых ребят, собранных в тихом Звенигороде и не занятых трудом, решили объявить войну скуке мещанского городка…»).

Наконец, чувство это парализует жизнь Курска, небольшого мещанского городка, «особенно тихого и скучного…», по всей, видимости, противопоставленного энтузиазму горения строек, сборищ и народных гуляний, где толпы лишены индивидуальности.

«Отдельных танцоров трудно различить, видишь, как пред тобой колеблется ряд красивых лиц, видишь их улыбки, блеск глаз, кажется, что вот их стало больше, а в следующую минуту – меньше; индивидуальные черты каждого отдельного лица почти неуловимы, и всё время с вами говорит, улыбается вам как будто одно лицо, - лицо фантастического существа, внутренняя жизнь которого невыразимо богата…»

Ключевое слово здесь – «невыразима», ибо, нефть, действительно, имеет возможности наркотического расширения, порождая, скажем, вот такие пассажи, записанные по следам путешествия в Армению:

«Одежды в этом «танце» излишни и, должно быть, стесняют одежду танцоров, которых можно назвать бесстыдниками, хотя, конечно, в природе есть существа ещё более бесстыдные, например: мухи, петухи и куры, козлы, собачки

Мне уже приходилось обращать внимание, что описание произведений искусства (или же размышления о их природе), время от времени возникающее в путевых заметках [особенно если без всякой логики и смысла], при определённом угле зрения можно воспринимать как автокомментарий самого текста.

В том, как Мамин-Сибиряк описывает скульптурную фигуру уральского рабочего или в том, как Глеб Успенский объясняет манеру «правдивейшего живописца» главное – мета-констатация собственной творческой манеры и описательной стратегии, положенной в основу этого конкретного текста.

Разумеется, для Горького таким пунктумом явилось изображение вождя пролетариата: «Очень красиво построена мощная силовая станция Загэс с её монументом В. И. Ленину на скале среди Куры. Впервые, человек в пиджаке, отлитый из бронзы, действительно монументален и заставляет забыть о классической традиции скульптуры. Художник очень удачно, на мой взгляд, воспроизвёл знакомый властный жест руки Ильича, - жест, которым он, Ленин, указывает на бешенную силу течения Куры…»

Locations of visitors to this page


М. Горький. Собрание сочинений в 8-ми томах, том 8, Москва, "Советская Россия", 1988, стр 306 - 417
Tags: дневник читателя, нонфикшн, очерки, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments