paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневник читателя. "От Урала до Москвы" Д. Мамина-Сибиряка


«- Ты опять в Расею, сказывают, сбираешься?»

Главная мысль этой книги Мамина-Сибиряка заключается в том, что Урал – особая, не совсем российская территория, вратами Рая, находящаяся между чахоточной Расеей и могучей Сибирью, порождающая особенные антропологические и социальные модели, типы и мутации.

«...Хохлы и туляки совсем отвыкли от тяжёлой крестьянской работы, особенно женщины…, а в Челябе крестьянские бабы работают, не разгибая спины…»

Вот и народы с народностями здесь свои, сложносочинённые, составные. «Татаришки» («…кистенем по боку и «кунчал головы…»), эти, можно сказать, «чистые страмцы», подразделяются на сылвенских и иренских, с которыми ещё Ермак воевал да Строгоновы, «полумифическое племя чудь, от которого воспоминанием остались только «чудские могилицы» да чудские копи», пермяки, "глина глиной" и много ещё кто.
Короче, "сошлись на нём народы угро-финского племени (пермяки, вогулы и зыряне) с народами монгольского происхождения (башкиры и мещеряки)..."

Даже представители разных цехов и сословий развиваются тут как бы на особицу. И даже староверы, казалось бы, единые и неделимые, делятся на разные, между собой не пересекающиеся страты: «Одни австрицкого согласия, другие – беспоповщинцы, третьи – часовенные, потом: поморцы, хлысты, пахтеи…»

«Были тут и висимцы-кокурошники (прозвание раскольников Висимо-Шайтанского завода), и черновляне-обушники (жители Черноисточинского завода, которые известны тем, что слишком часто пускали в дело обух топора), и долгоспинники из Малых и Больших Галашек (между заводами Висимо-Шайтанским и Висимо-Уткинским; славятся, как «закоснелые» раскольники), и тагильцы-ершееды, и старозаводские раскольники (из Невьяновского завода), и разный пришлый народ с других уральских заводов – Верх-Нейвинского, Ревдинского, Каслинского и Верх-Исетского…»



В путешествии Мамина-Сибиряка из Екатеринбурга через Тагил, Пермь, Казань и Нижний в Москву важен сам противоположный обычному, с востока на запад, вектор российского путешественника.
Тем более, что «местный» материал знаком ему, уроженцу этих мест лучше европейской части страны.

Путевые заметки Мамина-Сибиряка – попытка заинтриговать, загипнотизировать просвещённую публику экзотическими пространствами, вывести из «слепой зоны» поперечный Уральский регион, «пролить свет» на то, что все, вроде бы, знают, но никогда об этом не задумываются.

Оттого и появляются в его очерках фигуры, типа будущих туристов, художников и исследователей, которые придут и оценят то, что есть и то, что нынешний народ разглядеть не в состоянии. Почему-то.

«Урал ещё ждёт своего художника, который воспроизведёт на полотне его оригинальные, полные своеобразной прелести и суровой поэзии красоты…»
Что ж, будем считать, что терпила Урал дождался.

Знаком этого отношения кажутся многочисленные исторические отступления – в историю края (Ермак – Пётр – Татищев – Демидов – Пугачёв), горнозаводской области, сталелитейных заводов и даже местного раскольничьего истеблишмента.

Перемещаясь сначала на поезде, затем на пароходе по Каме да Волге, затем снова на поезде (от Нижнего до столицы) наблюдатель постоянно фиксирует убыль всего – природных красот, силы и разнообразия человеческих типов, чистоты и даже комфорта, которые, кажется, окончательно должны иссякнуть ближе к Подмосковью.

Этими очерками, подобно текстам Глеба Успенского, точно так же опубликованным в «Русских ведомостях» (1881, 1882, правда, на несколько лет позже, но, тем не менее, точно выпиленных по одним и тем же лекалам, вплоть до набора отступлений и тем) Мамин-Сибиряк дебютировал московским корреспондентом в столичной печати.

То есть, таким образом, понимаем мы [местоимение это, кстати, весьма любил и сам Дмитрий Наркисович, что тоже, ведь, маркирует установочку], дебютант, во-первых, ориентировался на уже достаточно разработанную традицию жанра путевого очерка, ни грана не отступая от её привычных формальных ориентиров.

А, во-вторых, стремился поразить читающую аудиторию предметом необычным и весьма затейливым, безошибочно точным; дабы не отвергли, дабы заприметили и контракт продолжили.

Вот он и идёт в противоход; хотя, повторюсь, темы те же, что и у Успенского (от экологического прищура на расход лесов, истребляемых для топки металлургического производства до водки, от которой всё зло, бед башкирских поселенцев, неприкаянности переселенцев и разнузданной, изощрённейшей преступности), не лишённые впрочем, и местного колорита.

Самыми яркими и запоминающимися страницами оказываются те части путевого дневника, что посвящены раскольникам, их обычаям и нравам.
Авдотья Степановна, бабка писателя происходила из кержаков, так что этнографию этого люда Мамин-Сибиряк знает изнутри и описывает с особенным чувством.

Примерно так же, как широту и мощь уральских ландшафтов (главным бенефициантами оказываются у него горы, называемые у местных «камнями», да река Чусовая, по которой и проходит самая главная разделительная граница, отделяющая уральцев от пермяков, гибнущих людей, которых ни Мамин-Сибиряк, ни его земляки нашими уже не считают.

Отличает же Мамина-Сибиряка от Успенского некоторая стилистическая неровность, выдающая в нём, всё-таки, не журналиста, но беллетриста. Человеческие типы и страсти, которые люди носят в себе, Сибиряк сталкивает, в основном, в купе и на палубе.

Читаются эти части особенно легко и быстро; за счёт ухваток фельетониста и приёмов рассказчика, снайперски избранных персонажей и их речей со случаями из жизни; когда же Сибиряк переходит к содержательной части (вопросы экономики и заводских производств, производственных отношений и народного просвещения, судьбы переселенцев и башкирских земель), скорость чтения резко падает; продираться приходится как сквозь бурелом.

В этом, кстати, физиологические очеркисты XIX века чем-то напоминают мне нынешних беллетристов, манкирующих чистым вымыслом и, почему-то считающих, что любая, даже самая феерическая и шахматным образом выстроенная интрига должна содержать в себе, ну, хотя бы зёрна утилитарщины. И для того насыщают свои детективы и мелодрамы экскурсами в различные сферы и области человеческой деятельности.

У матёрого Успенского этот перепад, между «литературой» и «жизнью», происходит практически незаметно; тем более, что Глеб Иванович идеально овладел техникой мыслей и описаний, идущих внахлёст, из-за чего текст, с постоянной сменой ракурсов и регистров, не кажется монотонным.

В своих беллетристических частях, Мамин-Сибиряк остроумен и наблюдателен, байки и занимательные истории сыплются как из рога уральского изобилия, но когда время подходит для умозрительных выкладок, связанных в неразумностью государственного вмешательства в дела и судьбу народные, бубнит дьячком и ничего с этой занудностью поделать невозможно.

Впрочем, про метод он и сам распространяется достаточно подробно. Неоднократно замечал, что первые главы едва ли не любого сочинения почти всегда проговариваются почти незамаскированным автокомментарием; особенно если дело касается выходов в сопредельные художественные сферы.

Сев в поезд (четыре года до этого он не покидал Екатеринбурга) и пропев гимн исчезающему за поворотом городу, Мамин-Сибиряк осмотрелся и по сторонам и начал замечать разных людей, от пирующих золотопромышленников до скромно беседующих мастеровых.

«Если бы я был скульптором, лучшей бы модели для статуи русского пахаря я не пожелал бы; эта впалая широкая грудь, эти жилистые сильные, не знавшие устали руки, это удивительное лицо – всё говорило само за себя…»

Песни эти поются, пока писатель находится на Урале, однако же, стоило только поезду пересечь Чусовую, тональность его описаний резко меняется.

Меняются в этой «чистой пустыни» и люди, «толпой каких-то недородков»: «Это не тагильский мастеровой, и не старатель, не сплавщик – это что-то такое пришибленное, глядящее болезненно напряжённым взглядом; какое-то уныние сказывается в этих вялых движениях, в этом общем упадке сил…»

«Тут уже нельзя было встретить ни уральского мастерового, ни старателя, ни пахаря по преимуществу: на сцену выступал мещанский элемент и «золотая рота», то есть крюшники, которые грузили баржи…
Попадались по дороге черномазые фабричные – что-то среднее между мастеровым и машинистом; это был уже другой тип сравнительно с уральскими мастеровыми. Народ там выглядел могутнее, сильнее. Тип мельчал


Меняется настрой, и даже строй пейзажа: «Всё там не так, как здесь, в этой болотине, по которой несётся поезд. Не мелькнёт в стороне громадный завод, не встанет стеной лес, не попадутся дорогой «старатели»…»

То ли дело, на Родине, где вода, небо и «траурный лес по берегам», «отдельно взятые её части не представляют, пожалуй, ничего хорошего, но в своём сочетании они действуют на душу, как могучий, полный затаённой силы и суровой поэзии аккорд…»

Да, пожалуй, дело к тому идёт, что «По-настоящему, - заговорил лысый старик москвич, - ежели взять дело по правде, так надо к нам в Россию ссылать в наказание, а не в Сибирь…»

Но, с другой стороны, почему-то, по какой-то странной прихоти, именно Уралу не особенно везёт на художественно сильные, полноценные открытия:
«Можно удивляться, что наши русские художники так упорно обходят Урал, предпочитая ему южное море, уголки благословенного юга, Кавказ и Финляндию. Правда, несколько лет тому назад на Урал приезжал профессор Верещагин (не В.В. Верещагин, автор туркестанских видов и картин из последней восточной войны). Мне случалось видеть в Петербурге на выставке его виды Урала, но что это было: были рамы, было намалёванное полотно, на полотне красовалось имя профессора Верещагина, и только Урала не было…
Впрочем, профессор, кажется, и не затруднял себя поездками в горы; а в лучшем месте реки Чусовой, где она течёт среди великолепных скал и утёсов, именно между Межевой Уткой и Кыновским заводом, он и совсем не был
…»

Заходясь в праведной ажитации, писатель даже и не замечает, что проговаривается, называя русские юга «благословенными»…

Возможен ли патриотизм в чистом, без примесей виде, виде, без какого бы то ни было лукавого (или не очень) оправдывания «личного способа производства» и персонифицированной заинтересованности кулика, хвалящего своё болото?

Когда любят не за причастность, но за то, что вся эта красота и мощь существуют сами по себе, подчас, даже и не благодаря, но вопреки многовековой погибели и систематическому урону?

Нужно ли гордиться, гордыбачить, с простодушной наивностью, без подбора отмычек к другим областям и странам или же, напротив, святая простота – это ровно то, чего нам всем не хватает?

Locations of visitors to this page



Д. Н. Мамин-Сибиряк, собрание сочинений, ИХЛ, 1955, 8 том, стр 249 - 403
Tags: дневник читателя, нонфикшн, очерки, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments