paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Девяточка


Сегодня Ян снова мне иглой снизу подбородка шерудил, третий раз уже, получается, а всё как в первый – ноги начинают дрыгаться, как в афазии, голова тянется вверх, вслед за направлением иглы, протыкающей (сегодня я это особенно чётко почувствовал, когда спичечка-спица по резцу скользнула).

Объясняя сегодняшнюю стратегию, Ян никогда не зовёт переводчицу, ему достаточно самому знать что к чему.
У нас, мол, самообслуживание – если ты, мол, желаешь знать, сам зови.

Я позвал, девочка совсем, переводит, а самой смотреть страшно. Былинкой трепещет в дверях. Подбадривает.

Хорошо, говорит, держитесь. Некоторые пациенты в обмороки падают, некоторые плакать начинают, а один мужчина даже доктора укусил.

Мысль, всё-таки, важнее боли – с одной стороны, она меня заставляет держать себя в руках, так как мне привычно смотреть на себя со стороны (представишь себе как это выглядит сценой с удушением, так замрёшь, каменея, несмотря ни на что), с другой, вслед за иголкой, ощупывать «полость рта», понимая, что особой опасности Нихао не представляет.

Перед тем, как воткнуть первую спицу, он, точно слепой, ощупывает мне щёку-остров, щёку-сушу, объясняя на своём, чирикающем, что область выздоровления идёт именно от этой, взятой им уже который раз, в блокаду территорию.

Вот отчего он сегодня выбирал для прокола совсем новые места над верхней губой, там, где центровая бороздочка, а так же вновь вспомнил про вторую руку (последние сеансы он делал укол мне лишь в правый бугорок мускул возле большого пальца).

Тело помнит; и там, где Ян уже колол, нерв воспринимает вторжение «шомпола» легко, осмысленно, но когда китаец находит новую площадку, жди очередной потери болевой невинности; зря, что ли, говорится про большие глаза у страха?

Теперь я представляю, каково это, пирсинг; начертив мне иглами письмена на лице и оставив меня в процедурке гербарием сушиться, Ян ушёл с сестричек кадрить.
Слышу как они его русским словам обучают.
«Спаси-бо».
«Пожалуйста».
«Пока-пока».

Русский с китайцем – братья навек. Слышу как переводчица, та что меня подбадривала (стараясь, при этом, рядом не стоять, держать, при разговоре дистанцию, точно корчи моей физиономии прыгучи или заразны) подружке жалуется, что «а Доктор Янь сказал мне, что я потолстела».


Девяточка
«Девяточка» на Яндекс.Фотках

Ну, доктор Нихао врать не будет, сколько с китайцами не общаюсь, вижу – простые они совсем и, несмотря на стереотип, стараются обходиться без церемоний. А глаз у него – алмаз и основа профессии.

Хотя, скорее всего, ритуалы у них иные, иначе выражаются, так как реперные точки китайской культуры не такие, как наши. Скорее всего. Наверно.

Пока я прикалывался, на город спустилась новогодняя мгла, температура понизилась в два раза, окружающее больницу пространство снова стало обжигающим.

Вокруг, пока до остановки через четыре (!) светофора дойдёшь, пустота; случайные дома разбросаны как игральные камни – что выпало, то и выпало.

Неуютно. В Москве пустота означает снос, нарушение застройки, выбитые зубы инфраструктуры; в Чердачинске же на месте пустыря никогда ничего не существовало.

Изгвазданная первозданность и пустопорожнее, без какого бы то ни было смысла или же намерения, искривление геометрии.

Ни грана плана, как вышло – так и вышло, про людей и про завтра (тем более, послезавтра) никто не подумал, важней всего, людям жильё дать, бараки расселить, тепло к жилищам подвести, а то, что, в конечном счёте, это город выходит, но растянутый на миллионик посёлок городского типа (пгт) никого не волнует.

И, что самое неприятное (безнадёжное), не только начальство, но и жителей этих, в тепло без всякого плана расселённых.

Вот в дорогах местных есть план, а в градостроительстве его не видно, но наблюдается хронический строительный мусор и медленное заполнение ландшафта случайными чертами, которые при этом, несмотря на случайность, дождём не смываются, но застывают намертво. На века.

Это в моё лицо, всё ещё чем-то (кем-то) становящееся, Ян втыкает спицы по своей, китайской, но логике, а Чердачинск – он даже и не китайский, не караван-сарай или площадка для кочевья, больше всего он похож на сплошную строительную площадку, на которой, правда, уже давным-давно не строят, лишь, время от времени, втыкая в воспалённые участки суши новые высотки.

Именно поэтому здесь так много домов, обозначенных буквами; нигде я столько букв в адресах не встречал; ибо изначальная, какая-никакая, улица наживулена чётной или нечётной пагинацией, а дальнейшее стремление пространство раздвинуть, приводит лишь к толчее в прихожей.

Ну, а пространства как было вагонами, так его столько же и осталось, никуда не переводится, как и характер уральский, особый, подовый, этими самыми прогонами и продувами пустоты закалённый (пока ветер всю округу, засыпанную битым льдом не обойдёт, озверев по краям от осколочных ранений, обжиг кожи не успокоится).

Мы ж тут все как хуторяне себя чувствуем (ощущаем, живём, ведём, проявляемся) – дома стоят друг от друга на особом расстоянии; всяк сам по себе, так вот и люди себя точно так же, каждый в свою особость повёрнут, чувствуют.

Оттого никому даже мысли такой, в подъезде столкнувшись, не придёт поздороваться или места уступить.
Каким бы тесным или старорежимным подъезд не был; главное даже не мебель, но чтобы гроб проходил.

Вот отчего в маршрутках я и чувствую новую процессуальность и для меня эти божьи коровки, набитые усталыми людьми, засыпающими в преждевременном тепле, важнее столичных митингов и прочей гражданственности, заточенной на результат.

Мне, почему-то, важно, что машины тут, в одном отдельно взятом пгт, ещё неокончательно победили "мясные машины" и победа (то есть, смерть), всё же, будет за нами.


Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, дни
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments