paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневник читателя. Андрей Битов. "Книга путешествий" (б)


Современное путешествие порционно как блюдо в ресторане: отпуск или командировка длятся десять дней или две недели; если, вдруг, ты задерживаешься где-то вне дома, на три недели или же на месяц, то начинаешь чувствовать себя аборигеном.
Или, как минимум, законным завсегдатаем. Энциклопедистом с претензией на первородство. Знатоком.

Вначале твоего путешествия обязательно будут вокзал и аэропорт, в финале – возвращение к привычному образу жизни ("Остров" Василия Голованова как недополучившийся Битов)

Мы уже не замечаем насколько вся жанры нашего существования стали стандартизованы; любые отступления от графика-трафика возможны лишь в области виртуальных технологий (искусство, литература, шоу-бизнес), то есть, все наши перемещения, в основном, не про поиск нового и расширение уже существующего порядка, но про радость возвращения к привычному.

Слаб современный человек; точнее, ослаблен; хотя шествие путем, на мой взгляд, по определению, должно давать возможность выхода из утверждённого расписания.

Вот и Битов начинает [вторая часть "Книги путешествий" называется "Кавказский пленник" и состоит из поездок в Армению и Грузию] своё армянское путешествие (самоё цельное, самоё чёткое, травеложно чистое) с аэропорта и армянских букв на козырьке.

Армения для него – пространство таинственного Другого, нуждающегося в постоянном сравнении с тем, что тебя повседневно окружает в обыденности, именно потому сквозь призму армянской реальности пропускаются фундаментальные вопросы общественного самосознания – те самые сферы и области жизни, которые помогают нам утверждать собственную самость с помощью других, в том числе и самых близких, людей.

Отношения мужчины и женщины. Вписанность в ландшафт. Семья. Дети. Патриотизм.

Битову важны точные соответствия между знаками и сущностями, которые он находит здесь: хлеб – это хлеб, вино – это вино, еда – это еда.
Дружба – это дружба. Родина – это Родина.


На этом поле описаний и соответствий, Битов достигает поразительной точности формулировок: сеанс самоанализа и попытки честности (с использованием особенностей художественного письма) оттеняются чужеродным опытом только для того, что отчётливее осознать свой.

Битов превращает себя в постоянно вибрирующую мембрану восприятия всего, понимая и практически показывая, что описание может быть бесконечным [точнее, нескончаемым] как безгранична реальность, что тебя окружает.

И точно так же бесконечна точность приближения к абсолюту точности описаний, которые могут быть размытыми, а могут фокусироваться на деталях, но, каждый раз, достигают ожоговой свежести восприятия, делая тебя, читатель, немного Битовым – так уж устроен любой талантливый текст (фильм, музыкальное сочинение): он позволяет тебе немного побыть автором.

Причём в этой удивительной точности (помноженной на лёгкость) попадания [убеждён, «Кавказский пленник» - главная книга Битова, где метод его достигает достижимого абсолюта] более всего поражает её самородность, сделанная «на глаз», без заимствований у философов, мыслителей, научных наблюдений и наблюдателей.

Битов похож на Левшу, подковавшего всех стилистических и эссеистических блох одной только силой собственного воображения и умения вытягивать из себя эссенцию опыта и воспоминаний [не столько зрительных, сколько чувственных], вытяжку соотношений между внутренним и внешним.

Битов не интерпретатор, но герменевт – его преследует чувство неслучайности всего; всё можно объяснить; объять объяснением. Описать.
Вот он и объясняет, описывает (особенно хороши пейзажи и ощущение пространства), точно клубок раскручивает и, кажется, может это делать сколь угодно долго, был бы повод. Ну, да, всё дело в поводе.

Это такая русская ремесленная удаль, точнее, любительщина, дающая сто очков вперёд любой тяжёлой и заранее подготовленной артиллерии: де, а я ещё вот так могу, и вот так, а ещё и эдак.

И точно – остаётся только рот открыть; вот ведь как человек щедро умениями разбрасывается. Точнее, делится.

Какой-нибудь Ален де Боттон за гораздо меньшие порции смысла трясёт с тебя валюту, а «Кавказский пленник» можно легко и бесплатно скачать в любом месте интернета.

Эта русская точёная удаль (когда всё сделано одной силой ума, на глазок, на сопельках, без приборов и правильного освещения, оплаты и дОлжных респектов, но и – на века) проявляется в том, что пока читаешь, цокаешь языком от восхищения (раз уж дух захватывает от текстуальной погони по узкому горному серпантину), а попытаешься выписать себе что-либо – и один сплошной камнепад, распадок: всё сыплется, в руках расходится.

Так галька, вытащенная из воды, перестаёт цветами переливаться; почему?

Во-первых, такова центростремительная сила контекста, когда фразу, подобно куску дерна, нужно вытаскивать из текста со всеми слоями, корнями, перегноем и окружающей действительностью.
Во-вторых, ты же сам параллельно думаешь и система зеркал, возникающая между тобой, автором и текстом не такая прямая, как обычно; она, что ли, более подвижна и менее параллельна.

Читая, ты думаешь свой опыт, увеличивая объём и акустику битовских фраз за счёт наполнения собственными переживаниями; поэтому, прочувствовав очередной приступ «здесь-бытия», возвращаешься к первоисточнику, ты уже не находишь той глубины, что тебе только что привиделась, но лишь бледную тень бледной тени.

Значит, искусство Битова ещё и в том, что тебя самого зарядить, подключив с помощью написанного к автономным источникам питания; а это уже, безусловно (без каких бы то ни было скидок) высочайший уровень.

Примерно так же устроены тексты лекций Мамардашвили, которые если взять их под микроскоп, начинают расползаться старой дерюгой; примерно так устроены книги Фуко, чей кружевной синтаксис сублимирует не столько фигуры речи, сколько фигуры интуиции и отнюдь не интуитивного, но на точном знании основанного, мышления.

«Но я же очерк пишу! Не стихи, не рассказы. О-черк. Путевые заметки. Заметки чужого человека. Заметки неармянина. О-черк, понимаешь?» (317)

«Уроки Армении» - самый цельный битовский текст («монтаж не потребовался», 426) , так как обычно писатель конструирует свои прозаические массивы (тут можно взять любое его «единое» образование, от «Пушкинского дома» до «Улетающего Монахова» или «Оглашённых») из более мелких, дробных, порой, в пару страничек, записей, стыкуя их между собой, подчас, едва ли не произвольно.

Вот и «Выбор натуры», вторая часть кавказских дневников, посвящённая Грузии, состоит из такой жанровой и дискурсивной чехарды, нанизываемой на круги расходящихся ассоциаций более десятка лет.

«Уроки Армении» (десять дней в Ереване и около двух лет расшифровок, выпрямления записей) выданы единым смысловым и стилистическим куском, тогда как грузинские впечатления намерено проложены личностными заметками, не имеющими к Тбилиси и его окрестностям никакого отношения.

Уже в первом таком отступлении, молодой писатель ведёт дочку в ленинградский зоопарк, где они видят последнего медведя; в самом объёмном отступлении Битов описывает пьянку с печником, соседом по дачному посёлку [очевиднейший прообраз «Человека в пейзаже»], в самом последнем – ударном, он рассказывает о смерти отца и о жизни матери в доме стиля «модерн», которая встречает небритого и вечно грустного сына куриным бульончиком.

Если сложить все эти негрузинские впечатления, вставленные внутрь «Грузинского альбома», где самое интересное – портреты Резо Габриадзе, Отара Иоселиани и Эрла Ахвледиани (в армянских заметках все герои, от Сарьяна до Гранта Матевосяна личных имён лишены, обозначенные как «старик» или «друг»), получится, что «ленинградского» здесь больше, чем «кавказского».

Ну, да, копаться в чужих чувствах интереснее, нежели в реальности; тем более, грузинской – ведь, когда ты берёшь «Книгу путешествий» Андрея Битова, то меньше всего интересуешься Арменией или Грузией, Хивой или Уфой; тебе важен сам ретранслятор, уравновешивающий своим посредничеством тебя и целую область (а то и страну).

Ибо рассказы влюблённого человека о предмете своей страсти всегда интереснее, чем сам тот человек, о котором ты столько всего слышал, а когда увидел, то до сих пор удивляешься где находятся глаза того, кто тебе все уши проел.
Да там ведь, в ушах, и находятся – он-то о своём пел, а ты, в свою очередь, уже совсем своё представил.

Так и здесь: Битов не Тбилиси с Ереваном описывает, но собственные чувства и наблюдения по поводу Тбилиси и Еревана, из-за чего у тебя возникает возможность побывать не в реальных городах, но небесных городах высокого битовского полёта; вот в чём разница!

«Правда же и диктуется только правдой. И правда этой книги в том, что дописав её до середины, я обнаруживаю, что уже не в Армении и не в России, а в этой вот своей книге путешествую. Пусть это даже некая фантастическая страна, домысленная мною из нескольких впечатлений по сравнению…» (381)

Странный, при этом сооружая парадокс: грузинский «Выбор натуры», против «общих «Уроков Армении», написан на более личные темы (по сути, на фоне Кавказских гор нам предъявлена карта-схема внутреннего битовского метрополитена) , однако, эта интимность оказывается поверхностной, что ли, не такой глубокой, как в (подзаголовок армянской части) «Путешествии в небольшую страну».

«Здесь надо было заново учиться языку, зародить его, разлепить с трудом губы, тем же исполненным бесстрашия усилием, каким осмелился распахнуть глаза, и произнести первое слово, одно, чтобы назвать то, что мы видим: мир…» (стр. 443)

Мне кажется, дело здесь в том, что в Ереване писателя занимали «общечеловеческие вопросы», тогда как в Тбилиси он приехал, во-первых, истратив все восторги и превосходные степени (то есть, нужно искать новые стилистические краски и ракурсы – издержки того, что каждая книга пишется как последняя, да?) раньше; а, во-вторых, он приехал подгоняемый «грузинским шестидесятническим мифом», развивать его и укреплять.

А миф этот оказался более локален (в том числе и во временном плане) и преходящ. Ну, и дробность, конечно, каждый раз, сбрасывающая возбуждение, тоже своё [в общем впечатлении от книги] сыграла.

Хотя, именно в «Выборе натуры» Битов, закусив удила, уходит в окончательный технологический и экзистенциальный отрыв, устраивая себе уже вообще ничем, даже Грузией не мотивированный, сеанс публичного психоанализа.

То, что называется, перемудрил.
Кстати, не случайно, как я уже написал, «Книга путешествий» построена по хронологическому принципу – по ней лучше всего видны изменения авторского стиля (и всего того, что этому соответствует) – от кружевной ритмичности начала («Одна страна», «Путешествие к другу детства» и «Колесо») к слишком рано открывшейся зрелости («Птицы», «Азарт», «Уроки Армении») и интеллектуальной изощрённости («Выбор натуры»), обернувшейся дробью и началом распада.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, очерки, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments