paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник чтения. Андрей Битов "Книга путешествий" (а)


Известно же, что тексты Андрея Битова находятся в постоянной комбинаторике, сходясь в разных сборниках и образуя единичные комбинации, которые почти никогда не повторяются при переизданиях.

Одним из моих любимых битовских сборников является «Книга путешествий», изданная приложением к «Дружбе народов» и состоящей из двух частей. Во-первых, «Кавказского дневника» (Армения и Грузия), во-вторых, пяти повестей или, точнее, распространённых очерка, связанных с «творческими командировками» и выстроенных в чёткой хронологической последовательности.

Я нарочно взялся за битовские травелоги сразу же после провинциальных поездок Стендаля, чтобы, помимо прочего, сравнить развитие внутри документального жанра центробежной тенденции – когда столичный житель едет вглубь страны для того, чтобы глубже укорениться в самом себе.

Не случайно «Книга путешествий» заканчивается стихотворением «Пейзаж», призывающим «пускайся в путь – и в нём себя настигни…»

«Мысль, если она мысль, проникает в голову мгновенно, словно всегда там была, словно для неё место пустовало. Её не надо понимать. Сомнений она не вызывает…» (стр.200).

Другим внутренним сюжетом, державшим моё читательское внимание было соотношение реальности и, собственно, литературы, показывающей (а, порой, даже объясняющей, как сырое сырье превращается в художественный текст, уже не равный ни жизни, ни автору).

Именно поэтому, в качестве «точки опоры» («точки зрения») я выбрал очерки «Птицы, или Новые сведения о человеке», посвящённый биостанции на Куршской косе в Литве: в контексте других сборников писателя она, наделённая мерцающей жанровой природой, оказывается то повестью, то философским диалогом (Л. Анненский), а то – составной частью романной трилогии «Оглашённые».



Мне же, повторюсь, было важно прочитать это произведение именно в травеложном контексте, когда соседние тексты («про Уфу» и «про Хиву») меняют дискурсивную погоду восприятия.

Сила контекста – тема особая, мне же хотелось бы сосредоточиться на том, как Битов конструирует «ощущение дороги», тем более, что в его дневниковых записях композиционные приёмы отталкиваются не от «реальной реальности», но даже не журналистских, а литературно-художественных задач.


Во-первых, совы не то чем они кажутся: в очерке про Уфу Битов признаётся, что, застряв на трассе мотогонок, ради которых он приехал, города-то он и не увидел и, собственно, про Уфу ему особо сказать нечего («Колесо. Записки новичка»).

Точно так же в «Путешествии к другу детства», которого надо навестить в Новосибирске, большую часть текста занимает сиденье в аэропорту и ожидание отложенного рейса.

В самой первой повести цикла («Одна страна. Путешествие молодого человека») я тщетно пытался понять название местности, куда 23-летний студень горного института попал на колым. Понял лишь, что это Узбекистан, а вот где конкретно…

То есть, понятно: в сборнике собраны не буквальные описания перемещений, но заготовки для художественных произведений.

Совсем недавно, Битов сказал мне, что любой день можно легко превратить в роман, вот только зачем?

Затем, что поездки и есть самоигральный повод для сюжетообразования, способный сдвинуть с мёртвой точки незыблемость любого существования, так как снимается сковывающая восприятие оппозиция между «привычным» и чем-то «новым» и любое накопление впечатлений оказывается методологически корректным и душеполезным.

Собственно, руководствуясь схожим принципом, я с год назад, перед важной для себя поездкой курить бросил, так как прекрасно понимал, что никотин паразитирует на привычке и автоматичности восприятия.

И пока ты находишься в привычной для себя среде повседневного расписания бросить курить много сложнее чем тогда, когда режим дня сломан.

Сломан и, значит, открыт для какого-то нового содержания или же самопозиционирования.

Во-вторых, бОльшая часть очерка уходит у Битова на ввод в тему, на описание обстоятельств, позвавших в дорогу и дороги до места назначения, которое начинается у него далеко после середины текста, хорошо если в третей четверти.

Такая диспропорция вскрывает приём: ну, да, внутреннее гораздо важнее внешнего, доступного зрению любого. Каждого.

Даже самый сбалансированный в этом смысле текст («Азарт. Изнанка путешествия»), в котором достаточно подробно показаны и достопримечательности Хивы и остроумно подмечены нравы местного начальства держится, как на гвозде, описанием поединка с базарным напёрсточником, постепенно [и крайне субъективно] вырастающем в фигуру едва ли не мефистофельского масштаба.

Так, что оптика рассказчика искажается до предельно гротескного переощущения, совсем как в комнате смеха или же в аксёновских «Поисках жанра» [появившихся примерно в то же время] со схожим карикатурно-фантасмагоричным персонажем внутри.

Как же его в «Круглые сутки нон-стоп» звали? Вспомнил, Мемозов!
Важное сравнение, так как жанровые поиски оборачивались в СССР расширением области свободы, а очерки Битова (первый датирован 1960-м [автору 23 года], второй – 1963 – 1965, третий – 1969 – 1970, четвёртый – 1971, 1975 и, наконец, пятый – 1971 – 1972), помимо личной биографии автора, оказываются ещё и документом, прекрасно иллюстрирующим советскую эпистолу, времён стабильности и застоя.

«А ведь я командирован в Хиву не за тем, чтобы описать что со мной здесь, в результате этой хирургии пространства, произойдёт, а с тем, чтобы никогда не написать об этом. Что-то я никогда не читал, чтобы писали о том, что с ними произошло, - всегда о том, что происходило без них… Значит, сейчас я должен искусственно и невозможно, построить свою жизнь так, чтобы стать свидетелем тому, в чём я не участник. Оригинально…
Меня командировали лишь за юридическим правом подставить в текст, который д о л ж е н быть, свежие географические и человеческие имена, а не за тем, что есть…
» (стр 259 – 260)

Писательская рефлексия. Мета-рассуждение – о методе и соотношения правды и вымысла. Феноменология творчества. Игры с удворением и утроением пространства; пространств.

Художественная мысль, базирующаяся на отборе деталей идеальным образом подходит для описаний «подстриженными» глазами, тем более, что «работает» Битов в этих повестях, в основном, на «крупном плане».

Это и позволяет ему, лишённому в «творческих командировках» бытовой подоплёки легко выруливать в заоблачную область абстрактных категорий, развивающихся как бы параллельно активной социалистической реальности.

Уж не знаю, насколько осознаваемой выходила эта хитрость, но именно журналистские задания помогают Битову находиться в бытовых интерьерах минимальное количество времени (описание жилой конурки в «Птицах», да квартира главного мотогонщика в «Колесе», вот, пожалуй, и все.

Гораздо больше времени, автор тратит на описание жизни в поездах («Одна страна») и аэропортах («Путешествие к другу детства» и «Азарт»), делая это, подобно Андрею Вознесенскому, в приподнято обобщённом стиле, описывающем цивилизационные, а не общественные процессы.

В межбуквенную невралгию этих текстов входишь [переносишься] легко и свободно, выщёлкивая забытые состояния, точно файлы (тогда как бедекеры иных времён, как у Стендаля, реконструируешь, как бы дощёлкивая в голове), в то, теперь уже окончательно идеализированное агрегатное состояние, которое и сам Битов идеализировал, приподымая над сермягой.

Да, а что это такое, собственно говоря, «творческая командировка», как не автоматическая заявка на очередной травелог?
Кто-то знает как она должна «выглядеть» и из чего состоять?

В том-то и дело, что никакой методологии таких поездок не существует, каждый, сообразуясь со своими представлениями о прекрасном, творит собственные пространственные рисунки, поэтому «творческая командировка» это и есть нечто иное, как псевдоним путешествия, «шествия путём».

Другое дело, что редакция, ожидающая результата, заранее готова к литературной обработке действительности, поэтому, ну, да, как уже было выше сказано, это, прежде всего, проза.

«Всё это можно с уверенностью утверждать, потому что хотя я не прилетел ещё к тебе и не встретился с тобой, но ведь всякая вещь на документальной основе пишется потом, когда уже в прошлом не только полёт к тебе, но и встреча с тобой и отъезд назад, домой…» (стр. 120)

Вспомнил я Аксёнова и Вознесенского, а надо бы Жванецкого и Гришковца, которым Битов со своим крупнозернистым стилем, предшествует.

Такое ощущение, что вступая в книгу, приступаешь к уроку – сейчас тебе покажут класс, внятно проартикулируют пижонские прихваты.

Научат «родину любить» (в смысле, писать, точнее, видеть правильно и глубоко, залезать под кожу и самому быть без кожи).

Разговорные интонации. Синтаксис. Ритм. Повторы. Параллельные потоки.
Создание объёма, картинки. Фотографическая точность.
Графичность.

С другой стороны, как это обычно бывает с текстами советского времени, некоторые буквы потеряли некоторую чёткость управления собой. И если бы они [буквы] оказались высеченными на камне, то можно было бы говорить о том, что они не то, чтобы начали стираться, но терять очертания.

И ещё. Есть внутренний, концентрированный интеллектуальный процесс (бурный бесцветный поток), на который, как пальто или плащ, надевается самая разная форма – Куршской косы или Уфы, «творческой командировки» или «производственного очерка», неважно какая, поскольку поток-то всё равно не об этом.

Поток этот, надо сказать, бесконечен и конечен.
Конкретный, внятно оформленный повод – это, прежде всего, чётко очерченная возможность поразмышлять на ту или иную тему, которой по собственной воле вряд ли возьмёшься думать – орнитология, экология, мотоспорт на искусственном льду. Строение вулканов.

Думает, значит, вживается. Вчувствуется. Примеривает, точно роль. Точно параллельную жизнь конструирует: вот, допустим, я болельщик. Или молодой учёный. Или же, тупо, пассажир. Московский гость. Журналист «Литературки». Очеркист. Писатель.
Коллекционер состояний, предметов. Пейзажей.

Ассортимент и репертуар знакомый до пародии, до карикатурности, до мышечных спазмов: прилипчивые маски, наследуемые каждым последующим поколением. В себе узнаю. В других.

«О тебе уже столько писали! Теперь мой черёд. Напишу я о тебе, дорогой мой положительный, вещь лёгкую такую, пузырчатую, словно в тонкий стакан нарзану налили…» (стр. 72)

Минеральная вода бесцветна как сама повседневность.
На то обыденность и называется «обыденностью», и когда ты сидишь на месте, на привычной кочке, она и вовсе незаметна, а когда начинаешь плыть по какому-то пространственному коридору, геометрия смазывается и искажается.

И ты движешься по этому избытку привычного, отщипывая или откусывая от него, едва ли не в произвольном порядке, микроскопические частички реальности – всё равно, ведь, её так много, что не убудет.

Ан нет; сколько раз замечал – ничего не бывает вечно и в избытке.
На песчаном пляже в Анапе каждый второй сидит в плетёном сомбреро с жёлтой каймой, из-за чего, дня через два, ты уже не замечаешь эту фигуру пейзажа: примелькалась, слилась с контекстом.

Другое дело, если ты увидишь сомбреро где-нибудь на улице Чердачинска (да, хотя бы, в чулане собственной ненужности); другое дело, что анапский песок, куда можно закопаться стоя, воспринимается неотъемлемой данностью только до момента со скользкой гальки Фороса или уральских озёр.

Когда Пригов ходит на все, более-менее, заметные мероприятия, кажется, что Дмитрия Александровича много; но когда Пригов умер…

А уж сколько было шестидесятников и шестидесятничества; Аксёнов и Вознесенский, разумеется, не казались вечными (хотя и начались раньше нас, то есть, субъективно, существовали всегда), но, тем не менее, они были, и, кстати, остались несменяемыми.

Ты пишешь про очевидное, фотографируешь словами то, что размыто обилием и не имеет границ, так как осознаётся «океаном без берегов», в котором, собственно говоря, ты и существуешь, но пройдёт всего-то пара лет и все эти фотографии (буквенные или цифровые) начинают работать кусками янтаря с мушками, травинками и пузырьками внутри.

Эти тексты, казалось бы, ни о чём, оборачиваются слайдами состояний из прошлогоднего отпуска, окончательно ставшего историей (даже если в нём ничего такого и не приключилось), или же прошлогодним снегом, который лежал и чернел везде, так, что никому даже мысли такой прийти не могло, чтобы фиксировать его или, тем более, собирать.

Тексты о путешествиях сами оказываются путешествиями, проникновением в мир, которого более уже нет.

И я не знаю, что может быть круче этого ветерка, превращающего в историю уже само это чтение минувшей ночью.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, очерки, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments