paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник читателя. С. Юрьенен "В графстве Оранском", повесть


У Юрьенена "Модернистские подтексты" (американская проза эпохи джаза, Хэм), превратились со временем в штрих-пунктирную графику, уже более похожую на ноты; на рисунки Дмитрия Лиона, где, как известно, больше умалчивается и скрывается и лишь по каким-то отдельным штришкам можно восстановить картину произошедшего.

Манера, подхваченная в юности запущенная на бесконтрольную орбиту,, со временем превратилась [а это именно тот случай] сначала в характер, затем в судьбу, прекрасно пригодную к нынешним временам, когда экономия информации и усилий оказывается не просто трендом, но залогом выживания.

В отличие от многих, Юрьенен пишет не только прозой, но и прозу - вот эта "экономика должна быть экономной" позволяет ему обрабатывать любые [ну, вот уже прямо совсем любые] участки реальности. Даже самые незамысловатые.

Битов совсем недавно обмолвился, что любой день можно обработать как роман, вот только зачем, для чего это делать? Была бы цель.
Цель Юрьенена - работа с сырой реальностью, из которой, с помощью отбора и ограничений, выковывается нечто вполне самостоятельное; многослойное.

С фантазией у него не очень, Юрьенен может писать только а) о себе и только б) о том, что действительно было; так всю жизнь и пишет, начиная со своего военного ленинградского детства, лишь изредка (и едва ли не с надрывом, де, так надо) переключаясь на притчи о сексуальных маньяках или типических, мгновенно узнаваемых фигурах.
Понятно, что любой писатель пишет о себе ("о чём же нам петь ещё?"), однако, только у Юрьенена получается так, что за всем изображённым обязательно проступают черты его конкретной, изломанной кубофутуристическим прикладом, судьбой.
Его рисунком роли.

Вот для чего, собственно, и нужен "Дмитрий Лион" в генезисе - авторская правка реальности стилем, делающая любое высказывание безусловным художественным; интереснее всего проследить как это происходит.



Новый, с пылу, с жару, текст (2011).
Повествователь и его подруга (супруга) едут по Америке в авто, разговаривают о советском прошлом (впереди-то что? Одна ночь на всех); ну, да, они давно уже стали американцами, однако страдательное прошлое, когда он занимался "защитой Европы", не отпускает.

Разумеется вспоминаются как прорехи на человечестве (антисемитизм на Делегатской), так отдушины, в качестве которых, между всем прочим, выступают курение и американская литература, символы "настоящего человека". Мужчины.

"Тёмнорозовый коленкор. Ледериновый. Первый оттепельный двухтомник настоящих (без Говарда Фаста и Альберта Мальца) американских рассказов, почему-то названных новеллами. Взрослая книга. И вдруг название, которого не ожидал. Весёлое. Полное свободы..."

Он и она едут дальше; возле старого, нараспашку дома, видят распродажу вещей умершего человека; заезжают из любопытства; рассказчик идёт в библиотеку, оказывающуюся переполненную устаревшими советологическими штудиями, всякими дессидентскими листками, среди которых находит [как символический сувенир] русские папиросы и свою книгу.

Рок-н-ролл мёртв, а я ещё нет; началась другая жизнь, которая тоже, гм, далеко не вечна - вот откуда эта, на цыпочках, трепетная нежность к подруге, желание угадать, предупредить любые желания друг друга: теперь, сидя на красивом холме, в треугольнике "свобода - литература - любовь", женщина, всё-таки, главное.
Воевал, имеет право постоять у стойки бара.
У тихой речки отдохнуть.

Раньше, порой, всё складывалось иначе: "Осознав, что выбравший свободу советский его герой не способен полюбить Запад, Алексей забуксовал..."

Алексей - главный персонаж "Беглого раба" (1991, кажется, первого "евроромана", запущенного Юрьененом на терминологическую орбиту), недавно оставшийся в Париже писатель, мучащийся экзистенциальной изжогой, политэмигрант, в одну секунду бросающий отлаженный быт и пускающийся в автомобильные бега с первым попавшимся полуслучайным попутчиком.

"Осознал неспособность своего героя Алексей ещё ночью, предварительно заставив его исполнить с героиней (символической Европой) куннилингус длиной в три страницы. При свете дня было ясно, что перебор и порнография. Впрочем, хотя бы в этом он сохранял национальное своеобразие - переходить черту. Но что за ней открылось? Что нет любви. И стало быть, романа..."

А вот Америку Юрьенен, судя по тексту, полюбил беззаговорочно и стразу; правда, для романа времени почти не осталось, вышла повесть - та самая, взрослая повесть, не названная новеллой, но подразумевающая возвращение к интеллектуальным истокам: то, что породило привычку и превратилось в характер, вернулось неосознанной (или, напротив, осознанной, неважно) верностью однажды выбранному билету.

Случаются, правда, и непредумышленные выпадения в осадок.
Так, "Оранжевое графство" автор заканчивает цитатой из англоязычной песенки (поскольку они со второй половиной едут в машине, то радио, время от времени, вклинивается латиницей в средне-русский разговор), перевод которой позволяет опознать прототип одного весьма известного сочинения.

И снова непонятно, насколько специально делает такой жест писатель; я-то думаю, что совпадение случается не нарочно.
Но тем вернее попадание, сверкнувшее на прощание - оно результат той самой методы, которую Юрьенен, с упорством вола или кадиллака, ведёт по своей не только литературной жизни и которая по-лотреамоновски помогает срифмовать всё со всем.

Take me to the river, drop me in the water, water... water... в буквальном переводе, воспроизведённом в электронной книге, звучит как "Отнеси меня к реке, брось меня в воду, в воду, в воду..."
У питерского гуру Гребенщикова (если я правильно помню, то самым важным ленинградским адресом Юрьенена является улица Марата, на которой в совсем другую эпоху возникнет рок-клуб) всё это, слегка выправленное, выспренное поётся "Возьми меня к реке, положи меня в воду, учи меня искусству быть смирным..." примерно с тех же самых времён, когда Юрьенен писал "Беглого раба".

С тех пор умер не только читатель, но и слушатель; зато жив автор, научившийся искусству быть смирным, живы и все мы, ему внимающие.
Это, конечно, временное обстоятельство, но, тем не менее, всех нас пока как-то устраивающее.

"...Если ночь будет темной, Выйдем из дома чуть раньше, Чтобы мерить время по звездам. Мы пойдем, касаясь деревьев. Странно, я пел так долго."

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments